Прежде чем я впервые увидел стеклянный шарик, лежащий прямо перед глазом, я был

Я не мог объяснить, почему у молодой женщины часто был такой вид, будто она пристально смотрит на что-то, видимое только ей: на что-то, словно висевшее на полпути перед ней, хотя и не существовавшее нигде, кроме её воображения. Как, задавался я вопросом, молодой женщине удавалось так сосредоточивать внимание, позируя перед камерой среди ярких источников света? Если она подносила к глазному яблоку цветной стеклянный шарик, всё объяснялось.

Хотя я терпеть не мог, чтобы стеклянный шарик или какой-либо другой предмет лежал на поверхности моего глаза, в детстве я часто подносил один за другим шарики как можно ближе к открытому левому глазу, всматриваясь в стекло. Я всегда смотрел в сторону источника яркого света – электрического шара или освещённого солнцем неба, – и шарик, в который я смотрел, всегда был полупрозрачным.

Мрамор, который я представляю себе упирающимся в глаз биографа Джорджа Гиссинга, – это не тот мрамор, в который я смотрел в детстве. Мрамор, в который или сквозь который смотрит молодая женщина, содержит плотную, насыщенно окрашенную сердцевину, окружённую прозрачным стеклом.

Сердцевина обычно имеет тот или иной основной цвет. Когда я начал собирать стеклянные шарики в 1940-х годах, этот вид мрамора был одним из самых недорогих среди множества видов, передававшихся из рук в руки моими одноклассниками. Мы, коллекционеры шариков, копили старые виды, переданные нам отцами или дядями и больше не продававшиеся в магазинах. Я предпочитал старые виды не только из-за их редкости, но и потому, что они были в основном из полупрозрачного или мутного стекла с мотка или завитками второго цвета глубоко внутри основного цвета. Такие шарики нелегко выдавали своё содержимое.

Сначала я был разочарован, когда, казалось, увидел перед глазом молодой женщины стеклянный шарик, который я мало ценил в детстве: такой продавался дёшево в магазинах «Коулз» и не имел ничего более загадочного в своём содержимом, чем простая сердцевина белого, красного, синего, жёлтого или зелёного цвета. Позже я впервые за много лет взглянул на сотню с лишним стеклянных шариков, которые хранил у себя шесть десятилетий, несмотря на то, что жил почти по двадцати адресам. Я высыпал шарики из стеклянных банок на ковёр возле стола. Мне хотелось найти среди гальки, агатов, кошачьего глаза, жемчуга, реалий и других камней те немногие, которые я теперь считал глазными яблоками . Я надеялся узнать, что ошибался, отвергая их: что простой вид глазных яблок был обманчив. В стеклянных банках были не только стеклянные шарики. На ковре среди моих прежних игрушек лежала серебристая трубка длиной…

сигарета, но чуть толще. Я забыл, что, возможно, лет двадцать назад приобрел первый в моей жизни калейдоскоп. Большую часть жизни я читал о калейдоскопах. Возможно, я даже иногда употреблял слова «калейдоскоп» или «калейдоскопический» в устной и письменной речи. Я понимал, что калейдоскоп – это игрушка, создающая постоянно меняющиеся узоры. Но я никогда не видел и не держал калейдоскоп в руках, пока жена одного моего друга не подарила мне упомянутую ранее серебристую трубку. Она и её муж путешествовали по Соединённым Штатам Америки и заметили в городе Роанок, штат Вирджиния, магазин, торгующий только калейдоскопами, самый большой из которых был размером с небольшой ствол дерева. Жена моего друга, в чьём обществе я всегда чувствовал себя не очень комфортно, сказала мне, передавая маленький калейдоскоп, что подумала обо мне, как только увидела витрину в Роаноке.

Я был озадачен ее заявлением, но она не вдавалась в подробности, а я не хотел давать ей повода думать, что она знает обо мне что-то такое, чего я сам не осознаю.

Ещё до того, как я взял калейдоскоп у женщины, я испытал лёгкое удовольствие от осознания того, что эта вещь, каковы бы ни были её предназначение и выгода, прибыла из штата Вирджиния. Слово «Вирджиния» обозначает небольшую цветную область в обширном пространстве моего сознания. На переднем плане этой области – бледно-зелёное пространство; на заднем – линия или хребет тёмно-синего цвета. Бледно-зелёный цвет пересечен тёмно-зелёными полосами и усеян тёмно-зелёными пятнами. В некоторых бледно-зелёных областях видны почти эллиптические фигуры, очерченные белым цветом и местами отмеченные тёмно-зелёными полосами. Моё, так сказать, представление о штате Вирджиния сложилось из того, что много лет назад я случайно прочитал, что жители того или иного района штата переняли некоторые обычаи английской аристократии: высаживали живые изгороди между полями, ездили верхом на собачьих упряжках и устраивали стипль-чезы на ипподромах. Ничто другое, что я мог бы прочитать о Вирджинии, не изменило этого представления.

Конечно, мой образ — Вирджиния — явился мне на мгновение, пока жена моего друга дарила мне мой калейдоскоп, а я, изображая благодарность, готовился посмотреть в инструмент, но, конечно же, я в тот момент не заметил, что мой мысленный пейзаж, так сказать, был не целостным ландшафтом, а набором фрагментов изображений, мало чем отличающихся от тех, что предстают взору с помощью калейдоскопа. (Пока я писал предыдущее предложение, я задавался вопросом, как скоро после событий

Сообщалось, что я обнаружил, насколько многое из того, что я привык называть мышлением , воспоминанием или воображением, было всего лишь введением в поле моего мысленного зрения таких цветных фигур и фрагментов, как те, что скрываются за названием места Вирджиния ?) Вещь, представшая мне в комнате с окнами на запад, которая была моей семейной гостиной, а также комнатой, где хранились многие мои книги, – эта вещь была не просто трубкой для наблюдения. На одном конце к металлическому корпусу трубки был прикреплён серповидный кусок проволоки. Проволока предназначалась для того, чтобы удерживать стеклянный шарик на конце трубки, и именно такой шарик был на месте, когда я взял прибор в руки. (С тех пор я узнал, что некоторые калейдоскопы состоят из трубки, которую вращает тот, кто ею пользуется, и которая содержит кусочки цветного стекла, образующие различные узоры, демонстрируемые пользователю. Трубка, которую мне дали, оставалась неподвижной, пока пользователь поворачивал её, а стеклянный шарик упирался в дальний конец трубки.)

Когда я впервые увидел стеклянный шарик на конце моего калейдоскопа, я уже как минимум десять лет был владельцем вышеупомянутой биографии Джорджа Гиссинга. Я прочитал книгу от корки до корки и потом иногда заглядывал в неё. В тот день, когда я взял калейдоскоп, книга стояла среди рядов других книг на той или иной книжной полке у восточной стены комнаты, выходящей окнами на запад. Когда я впервые поднёс калейдоскоп к левому глазу и повернулся лицом к окну, некоторые лучи того же солнечного света, прошедшие через стеклянный шарик, а затем через металлическую трубку к моему глазу, прошли мимо моего лица, затем через комнату и достигли упомянутой книги. Задняя сторона суперобложки книги была скрыта от глаз и упиралась в переднюю сторону суперобложки соседней книги, которая, вероятно, была каким-то произведением Джорджа Гиссинга. В те мгновения, пока я поворачивал стеклянный шарик в серповидном держателе и подносил другой конец металлической трубки к глазу, я осознавал только то, что попадало в мой глаз, и не осознавал присутствия позади меня рядов книг на полках. Однако сегодня, когда я пишу эти строки, я не могу вспомнить, не говоря уже о том, чтобы передать, что я видел, глядя в трубку, сквозь стеклянный шарик и на послеполуденный свет. Это результат того, что несколько дней назад, когда я писал на предыдущей странице, я вспомнил детали иллюстрации на обратной стороне суперобложки, часто упоминавшиеся, точные