Электричка, как ей и положено, воняла колбасой и ядреным самогоном. Рядом, через проход, расположилась компания подвыпивших деревенских ковбоев — все как один в засаленных кепках, брюках, заправленных в сапоги, и пиджаках на голое тело. Ехали, видно, с ярмарки — насмотревшись и накупив товару, откушав водочки в вокзальном буфете и «догнавшись» местным первачом — словом, оттянувшись по полной программе, вдали от жен и ребятишек. Алеша, исконно городской человек, поначалу отворачивался и зажимал нос, но вскоре ничего, притерпелся. И даже стал тайком поглядывать на девушку, что сидела на жесткой скамейке наискосок от него, в стороне от ковбойского общества, источавшего тот самый колбасно-самогонный дух.

Девушка была чудо как хороша: зеленые русалочьи глаза, бархатная кожа, покрытая ровным загаром и легким золотистым пушком, и такое же драгоценное темно-медовое золото на голове и за спиной, собранное в роскошный хвост длиной чуть ли не до талии. Она почувствовала его взгляд и улыбнулась прелестной улыбкой — легкой, приветливой и чуть ироничной. Алеша тут же покраснел и уткнулся в раскрытое письмо, что лежало у него на коленях.

Письмо пришло утром, вместе с редакционной почтой. Алексей, помнится, опоздал на работу на роковые десять минут, поэтому серой мышкой юркнул за свой стол и принял позу человека, глубоко ушедшего в творческие мысли, — словно примчался не только что, а сидел здесь, не отлучаясь, как минимум со вчерашнего вечера. Это золотое правило он усвоил еще со школы: учительница (начальница, воспитательница, коридорный надзиратель) не обратит внимания на работающего ученика, как орел-стервятник не заметит перепелку в кустах, удачно слившуюся с окружающей средой.

Однако сегодня был несчастливый день.

— Лешенька, зайди на минуту, — пророкотала из своего кабинета Ангелина Ивановна, редактор отдела «Голос читателя». Персональный селектор марки «Сибирь-12», призванный облегчить труд руководящего работника среднего звена, она высокомерно презирала.

Как только Алеша вошел, она улыбнулась ему совершенно по-матерински и протянула через стол помятый конверт.

— Милый, не в службу, а в дружбу — смотайся и разберись.

— А почему я? — мрачно спросил он, уже зная, что отвертеться не удастся.

Она пожала мощными плечами.

— А кто еще? У Иринушки ребенок, Станислав Павлович, как обычно, с утра головкой мается, Димочка (сынок Главного)… Ну, о нем лучше всуе не вспоминать. Так что изучай письмо и собирай пожитки. Сам понимаешь, получили сигнал — обязаны отреагировать. Кстати, я позвонила на вокзал: ближайшая электричка через полтора часа. Успеешь и домой забежать, и в бухгалтерию — командировочные уже выписаны.

Алеша вздохнул. Ехать активно не хотелось — не хотелось даже «заскакивать» домой, где предстоял разговор с грозным родителем… Да нет (Алеша тут же поправил себя), никакой он не грозный, просто никак не может простить отпрыску, что тот не пошел по родительским стопам: папа возглавлял кафедру в архитектурной академии и прочил сына в аспирантуру. Блудный сынок же, мечтавший о карьере журналиста, видел себя перед кинокамерой, на фоне живописных пальм или еще более живописных пылающих развалин (близкие разрывы, крики беженцев и мужественный спокойный голос: «Я веду свой репортаж из центра боевых действий…»). Действительность оказалась куда прозаичнее.

Он заскочил домой, буркнул «Привет» и вытащил с антресолей спортивную сумку.

— В командировку? — участливо спросил Павел Игнатьевич (и ни слова упрека, черт возьми, лишь легкая усталая ирония в духе Иеронима Брехта, усмешечка в сталинские усы: великовозрастное дитя имеет право на собственные ошибки…).

— В нее, — отозвался Алеша.

— Куда на этот раз? В Акапулько или снова в Брюссель? — тон его стал еще более участливым. — Там вроде намечается большое совещание в штаб-квартире НАТО по вопросам борьбы с терроризмом — все крупнейшие журналисты Европы аккредитованы…

— В Знаменку, — вздохнул журналист, пихая в сумку бутерброды, ветровку и блокнот с ручкой. — Какая-то шизофреничка накатала письмо в редакцию.

— В Знаменку? — отец озадачился. — Не слыхал.

— Ну ты даешь. Мировой культурный и экономический центр…

Павел Игнатьевич нацепил очки и надолго прилип к карте области.

— В самом деле… Судя по кружочку, дворов десять, не меньше, — он притворно вздохнул. — Да, с работой тебе повезло. И престиж, и уважение, и в смысле мир посмотреть… А главное — денежная: аж двести рублей в месяц! С ума сойти.

Дворов в Знаменке оказалось не десять, а все пятьдесят. В окрестностях мирно окаянство вал о общество с ограниченной ответственностью, стояла двухэтажная деревянная школа и психбольница — носительница главной местной достопримечательности: мемориальной таблички над центральным входом, гласившей:

«Здесь в период с 17.02.1915 по 4.05.1918 находился на излечении русский советский писатель-мемуарист А. А. Дятел».

Письмо писала учительница. Алеша просек это, едва взглянув на почерк: старательный и крупный, каким хорошо ставить красные «неуды» и строчить в дневник гневные послания родителям. Впрочем, все я выдумываю: наверняка она добрая, близорукая, и ребятня у нее делает что хочет.

«Уважаемая редакция! (Адеша вновь стрельнул взглядом на соседку: ту разморило от духоты, она стянула с себя кофточку, оставшись в одном сарафане, и, кажется, задремала, прикрыв пушистые ресницы.) Я преподаю в старших классах литературу и русский язык (ага, я угадал). Побеспокоить вас меня заставила судьба моей соседки, Клавдии Никаноровны Дуганиной — бабы Клавы, как ее называют у нас на селе. Когда-то она работала в совхозе, но давно вышла на пенсию. Трудилась не покладая рук, и в войну, и после войны, снискала к себе всеобщее уважение, а вот с собственным внуком ей не повезло: этот двадцатипятилетний балбес из «новых русских» (т. е. денег куры не клюют) приехал из города с молодой супругой и тут же выжил бабушку из собственного ее дома. Он уже собрал документы, чтобы поместить старушку даже не в приют (что само по себе уже отвратительно), а в психбольницу, под «присмотр» доктора Барвихина (это главврач). А Барвихин, кстати, недавно купил себе машину, хотя зарплата у него, сами понимаете…»