— Осанна тебе, Пронойя! — ликовали четырехликие херувимы. — Отец и Материнское Чрево Всего!

Однако не чересчур ли радостно — даже истерично — звучит победный хор элохимов? А кокон Триединого? Почему он продолжает увеличиваться — набухает, пузырится, растет? Хотя, что теперь может ограничить его? Все препоны рухнули, всякие барьеры исчезли, Враг, вместе с присными ему силами, повержен… Некому и нечему замедлить неудержимое вздутие. Вот уже он разросся так, что целиком закрыл небо и, если сейчас не остановится, то поглотит и землю…

— Аллилуйя, о непостижимый — никто не дерзнет постичь Тебя! — трубят хоры господств и престолов. — Возрадуйся, неизмеримый — кто сможет измерить Тебя?

— Славься! Славься! Славься! — подхватывает слитный горний хор.

Болезненный, терзающий уши, проникающий до самого спинного мозга звук рвущейся материи заполнил пространство; небесная капелла дала петуха и сорвалась в фальшивом дисканте. А в следующий миг вселенную — все семь небесных сфер и девять адских кругов, от Первобежной Тверди до бездонных пропастей Шеола, — потряс чудовищной силы разрыв — густой, сочный — и радужный пузырь лопнул!

С истошным визгом оборвались осанны Бене-ха-Элохимов, сияние Лествицы Иакова побледнело, а казавшиеся незыблемыми ступени всколебнулись, потекли, теряя монолитность и — вдруг! — расплылись в стороны, оборачиваясь золотистыми кучевыми облаками…

Фобетор недоверчиво наблюдал за делом своих рук: образовавшаяся в эпицентре разрыва черная пустота, зияющая прореха в Ничто — со свистом втянула в себя потерявшие опору полки небесного воинства — и, чмокнув, схлопнулась.

Он перевел взгляд на землю и огляделся. Итак, легионы Безначального развоплотились следом за своим Хозяином; Триединый, вкупе с хорами блистательных элохимов, тоже исчез — похоже, люди разом утратили всех своих Пастырей. «Надолго ли?» — подумал Фобетор. Как бы то ни было, а Последние Времена не наступили — человечество выжило. Тишина и покой объяли дольний мир.

К мандатору подбежал Икел. Следом, кряхтя и шатаясь как пьяный, подтянулся Бухие Монту.

— Что ты натворил?! — всплескивая руками запричитал приор-стратиг. — Несчастный! Что сделал ты с Договором?

— Я его уничтожил.

— О боги!

— Вот именно. Ладно, пойдем-ка, братец.

— Чего? Куда еще идти?!

— Ну… продолжим нашу службу — мы с тобой люди служивые.

— И кому ты предлагаешь служить? Кромешной империи?

— Навряд ли справедливо называть ее так теперь, когда Темный Сераф пал… впрочем, твоя Теократия тоже, кажется мне, лишилась своего небесного покровителя. Ну, да не беда! Свято место не бывает пусто. Придут иные Хозяева, которые, глядишь, уже не будут столь враждебны друг другу… И вот что я еще обо всем об этом думаю: коль скоро нет сейчас в дольнем мире ни правоверных, ни неверных, ни грешников, ни праведников, выходит, ты, Икел, не враг мне более? Как думаешь? А служить… служить всегда кому найдется — да, хотя бы себе самим! И вообще, давненько мы не бывали с тобой на родине, в горах Мехента. Что скажешь, брат?

— Меня возьмешь с собою, мандатор? — подал голос Бухие Монту.

— Возьму, возьму! Куда ж я без тебя? Ты один целой тагмы стоишь.

Старый эскувит полыценно хохотнул.

Они шли пошатываясь, обняв и поддерживая друг друга за плечи, а вокруг шелестела о чем-то трава, деревья бормотали невнятное, оживали воды болот и рек — это просыпались Старые Боги.

Сергей БОРИСОВ

КРОВАВАЯ КУПЕЛЬ

ГРАФИНИ БАТОРИ

Женщина вглядывалась в зеркало. Ужас охватывал ее, потому что зеркало говорило ей правду. Зеркало не может иначе. Это люди всегда готовы ко лжи — из страха, в расчете на милость и расположение госпожи. Но они так красноречивы, что хочется верить им, а не зеркалу, которое упорно твердит: ты стареешь, кожа твоя сохнет, волосы секутся, ты стареешь, ты стареешь… Как заставить его замолчать, этого проклятого свидетеля уходящей молодости? Женщина схватила хрустальный флакончик с благовониями и швырнула его в зеркало. Флакончик разбился, засыпав осколками стол. Зеркало же, изготовленное прославленными венецианскими мастерами, осталось цело. И все так же говорило правду.

Плаха без топора

Доски были крепкими.

— Чего их проверять? — Ласло притопнул ногой и даже подпрыгнул. — Как новые.

— Смотри, смотри, — хмыкнул Ежи Корда. — Положено.

Ласло обошел колоду, не тронутую топором палача, пнул ее и снова посмотрел на Корду. Тот невозмутимо попыхивал короткой трубкой.

— В целости, — сказал молодой стражник и, тоже вытянув из кармана кисет, присел на колоду.

Тут же последовало резкое и повелительное:

— Встань!

Ласло вскочил.

— Не для тебя предназначена, — уж обычным голосом, прокуренным и глухим, сказал Корда. — Так не искушай судьбу.

Ласло поспешно спрыгнул с помоста. Перечить было неразумно. Наоборот, разумным было подольститься к Корде, местному старожилу, авось возьмет под опеку юнца, вчера прибывшего в замок Шетче, а всего лишь месяц назад пахавшего землю в деревушке на берегу реки Ваг. Пахал, сеял, жил не сытно, но и не очень бедствуя, о лучшей доле не помышляя, да примчались в деревню гонцы от князя Радо, хозяина тех краев, ткнули пальцем в Ласло: