Он дошел до конца аллеи и стоял теперь на том месте, где несколько минут назад видел женщину в коричневой куртке. Нужно было обладать изрядным безрассудством, чтобы перейти улицу именно здесь — машины мчались сплошным потоком, будто камни в быстрой горной реке.

На противоположной стороне незнакомка прислонилась к тыльной стороне киоска и смотрела в сторону Мерсова, сложив на груди руки.

Взгляд притягивал, и Мерсов бросился вперед, как пловец в бурный океанский прилив. Что-то стало со слухом — он не слышал, как сигналили водители, а ведь они наверняка нажимали на клаксоны и громко выражались в адрес обезумевшего пешехода. Мерсов шарахнулся в сторону от внезапно возникшего «КамАЗа», ринулся вперед и успел выскочить на тротуар за секунду до того, как позади него на большой скорости промчалась легковушка. Почему-то мелькнула мысль: «Как я машину в милиции опишу, если я ее даже не видел?»

Слух вернулся, шум улицы, визг тормозов, но что-то приключилось теперь со зрением: женщины не было не только у киоска, но и вообще в ближайшей окрестности, будто она Мерсову всего лишь привиделась, но он точно знал, что это не так — здесь она стояла три секунды назад, именно столько времени понадобилось ему, чтобы пересечь улицу.

Он обошел киоск, оказавшийся сувенирной лавкой, на прилавке выстроились матрешки с лицами Путина, Ельцина, Горбачева, Ленина и почему-то Чайковского, который в этой политической компании выглядел так же нелепо, как сам Мерсов, стоявший посреди тротуара и не понимавший, куда исчезла коричневая куртка.

Из темноты киоска, будто из недр просыпавшегося вулкана, появился продавец, патлатый парень в джинсовом костюме, и сказал, обращаясь не лично к Мерсову, а к воображаемому покупателю, среднестатистической личности, не знающей российской истории:

— Самые лучшие матрешки в Москве — Борис Николаевич, между прочим, совсем как живой, вот даже царапина на носу, это не заводской брак, он действительно поцарапался, когда в девяносто первом на танк влезал…

— Здесь женщина проходила, — выдавил из себя Мерсов. — В коричневой куртке до колен…

Он не надеялся на ответ, но получил его сразу, парень даже на секунду не задумался:

— Женщина в коричневой куртке, чтоб вы знали, это Жанна Романовна Медовая, менеджер в фирме, занимающейся распространением представленной на прилавке продукции.

— Ага, — сказал Мерсов, не очень понимая, какое отношение может иметь стильная и удивительная женщина к этой разноцветной нелепой вампуке. — И она…

Теперь он уже точно ждал продолжения, но именно на этот раз его не последовало, продавец переставлял с места на место матрешки — Ельцина в затылок Ленину, а Путина — лицом к лицу с Чайковским, на Мерсова не обращал ни малейшего внимания, будто потерял к нему всякий интерес, поняв, что покупать тот ничего не будет, а за информацией ему следовало бы обратиться в другое место.

Удивленный внезапной немотой продавца, Мерсов собрался было задать еще один наводящий вопрос, но слова не пожелали говориться, потому что затылок неожиданно занемел, как немеет нога от долгой и неудобной неподвижности. Кто-то смотрел, и это ощущение оказалось настолько явственным, что Мерсов обернулся не сразу — поднес ладонь к макушке, пощупал, будто место, куда упирался взгляд, могло нагреться от переданной психической энергии.

Женщина в коричневой куртке, Жанна Романовна Медовая, стояла в шаге от него, засунув руки в глубокие карманы куртки, и изучала Мерсова, как энтомологи изучают насаженную на иглу и уже усыпленную эфиром бабочку, — внимательно, с любопытством, но и достаточно равнодушно, будто не ожидая ни увидеть, ни узнать, ни понять ничего нового, что не было бы этой женщине известно прежде.

— Здравствуйте, — сказал Мерсов, — я ищу одного человека, он покончил с собой пару дней назад…

Почему он это сказал? Мерсов не знал. Произнеслось то, что произнеслось, вне его осознанного желания, будто не он участвовал в начавшемся разговоре, а Жанна Романовна Медовая взглядом вытаскивала из него фразы, которые он не собирался произносить, а она хотела услышать.

— Идемте, — сказала женщина и медленно пошла в сторону пешеходного перехода, а Мерсов поплелся следом, ничего не понимая, подобно роботу, повинующемуся вербальным командам.

На другую сторону — в сквер, к пенсионерам — Жанна Романовна переходить не стала, метрах в десяти от угла в двухэтажном доме, в створе между двумя магазинами одежды, оказалась дубовая парадная дверь со звонком и табличкой с фамилиями жильцов, которую Мерсов не успел прочитать, потому что женщина открыла дверь своим ключом и кивком пригласила войти. Сделав шаг, Мерсов оказался в полной темноте, дверь на улицу захлопнулась позади него с громким щелчком, и он почему-то подумал, что попал в ловушку: Жанна Романовна впустила его, а сама осталась снаружи, и теперь он будет тут тихо умирать и даже кричать не сможет, потому что здесь нет воздуха — космическая пустота, в которой не распространяются звуки, и где, конечно, невозможно дышать.

Мерсов судорожно вздохнул, к ужасу своему действительно убедившись, что дышать нечем, он закашлялся, но в это мгновение под потолком вспыхнула тусклая лампочка, и все изменилось — и воздух появился, правда, довольно влажный и затхлый, как в погребе, и лестница, ведущая на второй этаж, и беленые стены, где на высоте чуть выше человеческого роста кто-то нацарапал гвоздем: «Маша иди ты в». Слово, указывающее направление, куда должна была идти неизвестная Маша, было старательно замазано белой масляной краской.