«Он стал собой, он на пороге,

Он был, он есть, он будет быть.

Он лишь в начале той дороги,

Которой нет…»

У строки не было окончания, а, может, она так и должна была закончиться? С одной стороны, для завершенности нужна была рифма, четыре слога — два коротких слова или одно длинное. Какое? Плыть? Жить? Скрыть?..

С другой стороны, это не стихотворение, он никогда не писал стихов, даже в юности, с чего бы ему вдруг пришли в голову именно рифмованные строчки; скорее всего, точку нужно поставить там, где строка обрывается, и не искать окончание, а попытаться уловить единственный смысл, непременно существующий в уже написанном тексте.

Привычно надавив на несколько клавиш, Мерсов зафиксировал текст в файле и выключил компьютер. Нужно было идти, а над смыслом их общей жизни он еще успеет подумать. Может, по дороге, может потом, вместе с Дженни, когда они будут лежать под теплым одеялом, прижавшись друг к другу, и слышать, как над диваном тихо щелкают часы.

Мерсов встал, но не мог сделать ни шага, текст то ли стихов, то ли послания самому себе висел перед его глазами в воздухе осязаемой темной массой, перемещался вместе с его взглядом и на самом деле, конечно, существовал не в реальности, а во внутренних измерениях личности.

…в начале той дороги, которой нет…

Какое может быть начало у несуществующей дороги? И если дороги нет, то как по ней идти?

«Потому у нас ничего и не получается, что мы собираемся идти по дороге, которой нет на самом деле», — подумал он. И еще: наша мысль линейна, направлена в пространстве и времени, а там, где мы на самом деле существуем, как целое, мысль не возникает, не исчезает и не развивается, она просто есть, а понятия «там» нет вовсе, и пока я в своем человеческом теле своим человеческим мозгом пытаюсь понять самого себя — вечного, нездешнего, реального, придуманного, могучего, бессильного в этом мире и всемогущего в том, — пока я пытаюсь все это понять, я не могу быть собой, потому что мозг мой к принятию таких идей не приспособлен.

И что же делать?

Как Ресовцев — уйти, чтобы жить?

Но ведь и Эдик не живет на самом деле, потому что здесь остались мы: я и Дженни, без которых он лишь одинокий палец чьей-то руки.

Ресовцев не может вернуться, а мы не можем, боимся, не хотим расстаться с земными телами, чтобы…

Почему непременно нужно это сделать? Если я живу на Земле, если я здесь родился, значит, это и было природным предопределением. И Дженни не просто так родилась на этой планете, и встретились мы все на одном пятачке не случайно.

А для чего?

Нужно ли клеткам организма понимать свою суть? Нужно ли им, разбросанным по жизненно необходимым органам, стремиться быть вместе, стремиться к встречам, к пониманию друг друга и общего целого? Нужно ли это организму, клетками которого мы являемся?

«Почему? — подумал Мерсов. — Почему я решил, что мы всего лишь клетки — такие, как кожный эпителий на моей ладони, который вдруг осознал себя, понял, ощутил, что ноготь на большом пальце ох как красив, и влюбился в него, и хочет быть с ним вместе…

А мне это нужно — чтобы кожный эпителий и ноготь?..

Я совсем запутался. Не хочу об этом думать.

Ты ждешь меня, Дженни? Я иду».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

— Ее нигде нет, — сокрушенно сказала Белла Константиновна, сидевшая в редакционной комнате за соседним с Варей столом. — Как ушла вчера с работы — так с концами. Домой не возвращалась, у Юлика не появлялась тоже, он рвет и мечет, думает, дурачок, что Варька с кем-то спуталась. Глупости, он Варю совершенно не знает! С ней случилось что-то страшное…

— А что милиция? — прервал Мерсов словесный поток, который, похоже, не иссяк бы никогда.

— А что милиция? — Белла Константиновна продолжила за Мерсова, будто не прерывала начатой фразы. — В милиции сказали: будут искать, но не сегодня, нужно, чтобы прошло трое суток, и чтобы родственники за эти дни подумали, куда она могла уехать, потому что по всем больницам уже звонили, и даже по этим… язык не поворачивается сказать…

— Морги, — подсказал Мерсов.

— Да, туда тоже звонили — ничего. Просто исчезла Варька, и у нас говорят, что она слишком много в последнее время редактировала разных авторов, которые о пришельцах пишут, она обычно детективы редактировала, а недавно ее из редакции фантастики попросили, лишняя подработка не мешает, она взялась…

— Глупости, — прервал Мерсов. — При чем здесь пришельцы?

Разговаривая, Мерсов шарил взглядом по поверхности Вариного стола. Где листок? Много всякой бумаги — стопкой, вразброс, в папках и просто так, с отпечатанным текстом, исписанные авторучкой и просто белые листы…

Где?

Распечатка на струйном принтере, плотный текст.

Вот.

Мерсов подошел к Вариному столу, листок лежал наполовину прикрытый стопкой распечаток — кто-то уже после ухода Варвары принес и положил сверху, — он вытащил лист, сложил бумагу вчетверо и сунул в карман пиджака. Еще остался файл в компьютере — чтобы стереть, нужно его найти, а в какой директории он записан…