— Я всю жизнь мечтал, чтобы меня кто-нибудь сломал! Мечтал стать другим! Я хочу… Я подпишу, Ребекка. После твоих слов — точно подпишу, и будь что будет.

— Ты уже меняешься, Михаэль, — тихо сказала Ребекка и поднялась. — Господи, как я устала. Пойду лягу. Такой тяжелый день.

Михаэль пошел к двери следом за Ребеккой.

— Ты думаешь, я не справлюсь? — спросил он.

Ребекка обернулась.

— Не справишься? — удивилась она. — Конечно, справишься. Иначе папа не завещал бы тебе… Просто… Это будет трудно. Но ведь… мы станем единым целым… одной личностью, понимаешь?

— Нет, — Михаэль покачал головой.

— Неважно. В общем, все будет хорошо.

У адвоката разболелась голова, он лежал под теплым одеялом в своей комнате на втором этаже и думал: принять ли таблетку сейчас или лучше подождать — возможно, боль пройдет сама, это результат усталости, день выдался тяжелым, похороны, чтение завещания, тягостный ужин, во время которого все старались не разговаривать друг с другом… К тому же он, вероятно, простыл — ночь была теплой, но его знобило.

Лучше думать не о боли, а о… Нет, о делах тоже лучше не думать, иначе придется вернуться к размышлениям о том, что имел в виду Стивен, составляя вторую часть завещания. Истинной своей цели он раскрыть не захотел, а ведь Качински спросил его в тот день (и не единожды спросил, между прочим, а раза три минимум):

«Что это значит: завещаю свою способность? Юридически, как вы понимаете, это слова, не заполненные содержанием. И если они не захотят подписывать…»

«То не получат ни цента, — отрезал Пейтон. — Это прописано ясно?»

«Вполне. Но допустим, они подписали. Между нами: вы прекрасно знаете, что Ребекка… вы ее обожаете, замечательная девушка, согласен, но она не сможет предсказывать будущее, как вы, если в ней нет таланта к этому».

«Збигнев, — сказал Стивен, — дело не в том, что понимаю я или чего не понимаете вы. Дело в том, что я хочу… Или лучше сказать…»

В это время у него зазвонил мобильник, и далекий клиент принялся умолять великого экстрасенса помочь его больной дочери, которая… Стивен начал слушать, то есть слушать не так, как все остальные люди, а по-своему: он будто ушел из реальности, улавливал космические или эфирные волны, что-то в них подсознательно анализировал, — в такие моменты говорить с ним было бессмысленно, и Збигнев отступил на шаг, чтобы своим присутствием не мешать Пейтону делать его работу.

«Помолчите, — сказал Збигнев в трубку. — Я слышу все, что надо, не мешайте, пожалуйста».

Он не закрыл глаза, продолжал смотреть перед собой, взгляд его выражал что-то такое, что Качински не мог бы описать словами, хотя, как ему казалось, прекрасно понимал.

«У вашей дочери редкая болезнь почек, — сказал наконец Стивен. — Вам нужно срочно показать ее урологу».

Видимо, несчастный отец начал объяснять, что таки да, уже обращались, болезнь редкая, верно, такая редкая, что никто не смог помочь, и потому одна надежда…

«Боюсь, — грустно сказал Стивен, — что не помогу и я. Не хочу внушать вам несбыточной надежды. Скажу только, что ваша дочь счастливее, чем вы думаете, потому что она… ее путь в мироздании только начинается, в самом начале этот путь никогда не бывает усыпан розами… Извините, это так…»

Он замолчал на середине фразы, плотно сжал губы и неожиданно посмотрел на Збигнева взглядом, в котором читались злость и недоумение.

«Господи, — сказал он, закрывая крышку телефона и пряча аппарат в карман рубашки, — почему люди так…»

Он и эту фразу не закончил.

«Что? — спросил Збигнев. — Не пожелал вас выслушать?»

«На чем мы остановились? — сказал Пейтон. — Вы спрашивали…»

«Я говорил, что, если в Ребекке нет таланта к ясновидению, она ничего не сможет, пусть подпишет хоть сотню бумаг».

«Збигнев, — сказал Стивен. — Ваше дело — проследить, чтобы завещание было исполнено так, как я хочу. Это возможно?»

«Безусловно, — кивнул адвокат. — Полагаю, однако, что вам предстоит еще не один десяток лет жизни, так что…»

«Не один десяток, — хмыкнул Стивен, — это вы правильно сказали…»

В дверь тихо постучали. Адвокат включил ночник и взглянул на часы, стоявшие на тумбочке: половина первого. Кому это не спится?

Он опустил ноги на пол, нащупал тапочки, накинул на плечи пижаму и сказал негромко:

— Кто?

— Можно войти? Вы не спите? Я увидела полоску света под дверью…

«Сара. Когда она могла увидеть свет, — подумал адвокат, — если я включил ночник, услышав стук? Ну да ладно, что-то ей нужно, и вот странно: то ли свет, то ли стук подействовали, но голова болеть перестала. Ощущение такое, будто освободился от тяжелой ноши, так легко…»

— Войдите, — сказал он, встал и поднял с пола свалившееся с постели одеяло. Вспомнил, что, когда ложился, повернул ключ, и, обругав себя за очередное проявление склероза, поспешил к двери. Сара была одета так же, как во время ужина, — она и не собиралась ложиться, может, тоже голова болела, или, скорее всего, думала…