— А ты не гыгычь! Заливается он... Черт не черт, а токмо я попусту болтать не буду, стара уже.

— Ну, ладно, ладно... Стало быть, этот ваш Анчипка и Димку Скорнякова мог запросто утащить, если тот, к примеру, тоже на Павлов пруд отправился порыбачить? Удочку-то я около бани обнаружил. Может он ее взял из горницы, да возле бани и забыл или решил сначала рыбу подкормить... Вот и подкормил — черт его хвать да в омут! За пьянство.

— Утащить, говоришь? Почему же не мог? Он и теленка утащит: видал бы ты, какой этот сатана здоровенный... Да токмо никого он не утаскивал, незачем ему это, сроду такого за ним не водилось. До уток и селезней он и правда охоч, видала я, как он их под воду утягивал, да Прасковья-покойница курями его баловала, а так до человека, да еще на берегу, ему ни в жисть не добраться.

— А как же Колюня Мокрецов?

— Дак, что Колюня? Коли он сам утопился, то известное дело — Анчипке уж и достался, больно тому и надо от мертвечины отказываться. У нас лет пятнадцать Назад в той болотине телок завяз, а через три дня одни косточки нашли. Они, хитники, до мертвечины охочие...

— Он что же — не один, хитник ваш?

— Врать не буду, окромя Прасковьюшкиного Анчипки никого больше не видала...

— Да... чертовщина! Что ж, баба Люда, а мне Анчипку покажете? Или он только пропойцам является?

— Уж коль скоро порассказала все, отчего же и не показать. Нонче вечером и покажу, когда не боишься.

— Ага. Так уж вечер. Восьмой час вроде.

— Ну и ступай, приготовь курочку, какая поплоше. Там рябенькая у тебя квелая, все одно не сегодня — завтра резать бы пришлось, того и гляди лапы сама протянет.

— Как приготовить-то?

— Известно как, — лапы жгутом свяжи, да в мешок сунь. Токмо смотри, башку ей не открути, надоть чтоб живая была, трепыхалась.

Глава 11

Явление Анчипки

«Раздался плеск и хохот ада!

Князь Тьмы из мглы болот предстал

И, торжествуя, озирал,

Людишек вспугнутое стадо...» Д. Ю. Струйский

С отчаянно брыкающимся мешком за плечами, сопровождаемый бабой Людой, продирался Алексей сквозь заросли молодых березок, утопающих в пенистых волнах иван-чая, к перелазу. За перелазом, в крутой излучине Сабли, должна была быть большая поляна, а на поляне — Павловский пруд.

Тоненькие и светлые березки сменились частым осинником, поросшим высокой травой, густо перевитой цепкими плетями мышиного гороха. Бабка Люда приняла чуть влево, где деревья росли значительно реже и не приходилось ежеминутно выдирать ноги из травяной путаницы.

В глазах зарябило от оживляемого косыми солнечными лучами красочного многоцветия: желто-лиловые столбики ивана-да-марьи, сверкающие сусальным золотом чашечки куриной слепоты, небесная синь незабудок и колокольчиков, малиновые головки лугового клевера, снежно-белые лепестки ромашки сливались в подобие восточного ковра и источали легкий изысканный аромат; кое-где попадались буйно разросшиеся кусты конского щавеля, подобно факелам горящие сочным алым огнем; несмотря на вечерний час, вокруг слышалось гулкое жужжание шмелей, из-под ног дождем прыскали кузнечики.

Наконец, миновав неглубокий, но вечно сырой и поросший в человеческий рост крапивой овраг, который именовался деревенскими почему-то «перелазом», они вышли на поляну. Густой, по вечернему приятно дурманящий запах любящего влажные низины быльника и монотонное писклявое пение кровососущих тварей, которые, как показалось Алексею, на миг словно бы удивленно затихли при появлении людей, чтобы тут же возобновить свои трели с новой, алчной до чужих жизненных соков силой, свидетельствовали о том, что они достигли цели.

Пруд представлял собой не столько пруд, сколько достаточно большое и на вид довольно глубокое, но сильно заболоченное озерцо. В рукотворном его происхождении, учитывая неправильную форму и изрезанные берега, Алексей сомневался. Оно обильно зеленело плотным слоем ряски, кое-где расцвеченной желтыми соцветиями кубышки, и по берегам густо заросло осокой и рогозом. В самом центре маслянисто чернел круг свободной от растительности воды (диаметром, эдак, метров пятнадцать — двадцать), на противоположном берегу виднелись остатки неизвестно зачем, кем и когда сооруженного здесь мостка, от которого через кусты ивняка и осоку в самую чащу высящихся дальше огромных разлапистых елей бежала едва заметная узкая тропка. Над водой кружили казавшиеся неестественно большими стрекозы, а когда они с бабкой Людой приблизились к берегу, то вечернюю тишину огласили мощные всплески огромных зеленых квакш, шумно прыгающих на нехотя расползающийся под их тяжестью толстый ковер ряски и водорослей.

Ровно половина пруда была еще освещена косыми лучами заходящего солнца, а над второй половиной уже начали сгущаться сумерки, скрадывая очертания склонившихся над водой корявых ветл и осин.

Характерного для болот затхлого аромата не чувствовалось. Дело в том, что вода в пруду постоянно обновлялась: Алексей знал, что по правому берегу било несколько ключей и родников, а излишек влаги по неглубокому оврагу уходил в реку.

Осторожно раздвигая коварные, как безопасная бритва, листья осоки, он прошел по пружинившим под ногами кочкам сфагнума и остановился шагов за пять до воды. Дальше идти было нельзя — не позволяла сильно заболоченная почва, того и гляди полные сапоги зачерпнешь. Подоспевшая следом баба Люда слегка потыкала палкой в мох, и на поверхности тут же со звучным всхлюпом образовалась лужа. Старушка удовлетворенно хмыкнула и, взглянув на Резанина, предложила: