Это все выдумки. Так вот вдруг придет в голову, и начнет рассказывать... Я и знаю, что он шутит, а все-таки неприятно слушать. Вот эдакое он всегда говорит, иной раз слушаешь, слушаешь, да и страшно станет. Н. В. Гоголь

На регистрации в аэропорту Сан-Антонио, из которого Мотя вылетал в Нью-Йорк, чтобы пересесть на рейсовый самолет Аэрофлота до Москвы, он неожиданно для себя встретился с мисс Ли Кэни, которая, как оказалось, случайно летела тем же рейсом. У нее в Нью-Йорке жила мать, и она ехала к ней на день рождения.

В самолете мисс Ли рассказала Моте историю своей жизни — как ее родители бежали из Китая, их родного города Кай-фын-фу, того самого, где сохранились древние рукописи с отрывками о приходе Христа, которые были вырезаны из Торы, распространенной в Европе раввинами талмудической эры. В XIX веке эти Свитки Закона и другие еврейские манускрипты были проданы протестантским миссионерам.

Родители спасались от ужасов «культурной революции» Мао Цзэдуна, а она родилась уже здесь, в Америке. Вспоминала, как было трудно, как вначале не хватало денег на учебу и она даже хотела бросить ее.

Но однажды она услышала, что «Американские университеты — это то место, где российские евреи преподают математику китайцам». И она твердо решила стать математиком, чтобы преподавать теорию вероятностей тем, кто еще не понял, что в нашем невероятном мире все возможно...

В аэропорту Нью-Йорка они расстались, хотя мисс Ли и предлагала Моте задержаться на денек, чтобы с ее помощью осмотреть перед отъездом этот мировой город. Мотя чуть было не поддался этому соблазну, но вовремя вспомнил Катин звонок в университетский кампус...

В Москве Мотю встретили. Стоял декабрьский мороз, и дубленка с норковой шапкой, которые ему надели прямо у трапа самолета, оказались совсем не лишними. До тех пор Мотя не знал холодов ниже минус десяти. А тут было под тридцать!

Но кто и почему прислал за ним машину, куда она отвезла Мотю, где он исчез и чем был занят почти месяц, прежде, чем им с Катей сыграли марш Мендельсона во Дворце Бракосочетаний подмосковного города Дзержинский, Мотя впоследствии никогда не вспоминал и никому не рассказывал.

А вот о свадьбе в роскошном Дворце, который гостеприимно раскрыл перед ними свои двери на Томилинской улице в доме 14/А, что в центре треугольника, образованного улицами Лесной, Лермонтовской и Дзержинского, говорил много и охотно. И вспоминал при этом, как один из женихов, дожидавшихся своей очереди поставить штамп в паспорте, читал своей невесте стихи Татьяны Киркоян:

И дорогой любви мы с тобою вдвоем

Не идем, а парим над землею,

Вместе мы до конца эту песню споем,

Как не спели бы Дафнис и Хлоя.

«Не хватало только детского хора из гимназии для девочек-сирот моливосского приюта жертв межнациональных конфликтов», — непременно добавлял он, вспоминая эту сцену...

Только однажды, много лет спустя, кое-что об этом самом холодном декабре в своей жизни, он рассказал Камо. А случилось это вот при каких обстоятельствах.

Чудесным майским вечером Мотя и Катя с Камо гуляли недалеко от своего дома. Была пора соловьиного пения, известная тем, что в это время даже пень «березкой снова стать мечтает». Над лесом звучал весенний хор, в котором, согласно закону Менделя, сливались воедино все соловьиные голоса — от дисканта до сопрано. Мотя не был пнем, и, когда они свернули с улицы налево, на лесную тропинку, он нежно обнял Катю.

Увидев это, один из охранников, «сберегавших покой» жителей элитного поселка «Сосновка», сказал своему напарнику:

— Глянь, Вован, как этот жидяра нашу девку оприходовал!

Вован повернул голову и лениво спросил:

— Где?

— Да вон, у кусточков! — сказал охранник и протянул руку в нужном направлении.

На его несчастье это услышал чуть отставший от Моти и Кати Камо.

Прыжок, щелчок челюстей, хруст костей прокушенной ладони, истошный вопль охранника и яростный крик Моти:

— Камо, ко мне!

Слушался Камо беспрекословно, и это спасло его — охрана не решилась стрелять в направлении убегающего Камо, поскольку на линии огня были люди — Мотя и Катя.

Разумеется, с помощью изрядного количества зеленых бумажек, обладающих, как известно, универсальным терапевтическим действием, возникший было конфликт уладился.

А когда дома Камо, виновато виляя хвостом, объяснил-та-ки Моте причину своей агрессивности (это потребовало довольно длинной беседы, в ходе которой Мотя задавал вопросы, на которые Камо отвечал «Да!» или «Нет!» соответствующими кивками своей ушастой головы), Мотя, отправив Катю спать и оставшись с Камо «с глазу на глаз», сказал: