Молчите… А хотелось бы разрешить не дающие покоя вопросы: как принимать человека, читающего по Вашему творчеству спецкурс, который авторитетно заявил, что похоронены Вы там, где жили, в том дачном поселке?.. (Услышав это, я поеду туда вновь, но окажется, что кладбища там нет и никогда не было, а есть в соседнем поселке, в семи километрах; и я по грязи и дождю потащусь через набухший лес, по-за речкой Яснушкой, по краю рыжего, расчесанного плугом поля; и дойду наконец, и найду тот старый погост, затерявшийся и заброшенный в лесу и обойду все могилы, и конечно же, не найду Вашей.) Как относиться к тому, что другой человек, назвавшийся Вашим приятелем, посмеявшись над моими пустыми поисками, авторитетно пошлет меня на Новодевичье кладбище; и я дважды буду проникать туда по чужому пропуску и опять не найду Вашей могилы; зато наткнусь на поваленный и засыпанный облетевшей листвой (дело было прошлой осенью) мраморный столбик: «Борис Николаевич Бугаев (Андрей Белый)»; и, очистив столбик и увидев надпись, начертанную старинным шрифтом, я вдруг со стыдом и ужасом вспомню, как радовался за друга, по чьему сценарию сняли телеспектакль, в котором Блока окликали «Сашкой», а Белого — «Андрюшей». А ведь имя у Белого — Борис!.. С какой легкостью третий человек, назвавшийся Вашим другом, авторитетно бросит мне на ходу, что могила Ваша на Ваганьковском, где-то за крематорием, а где точно — не знает, потому что на похоронах не был, а сходить, проведать «все некогда, старик, дела, знаешь ли…» Многоумные, а забыли, похоже, в суете своей, «друзья-приятели», что вечное не-вечным не делается, что за все надо платить, но и за все воздастся — и за дурное, и за доброе, — каждому свое…

Мы пьем пиво; эх, а надо бы выпить чего-нибудь чистого и благородного — водки или шампанского; вот всегда у нас так! Пьем и молчим, а кладбище живет своей жизнью: вороны вон делят булку на чьей-то плите, — а мы стоим, пьем пиво и — свеча горит и как-то по-другому светятся глаза Спасителя, вопрошающе и испытующе, и что-то нас соединило, связало, совсем незнакомых людей… А где-то хоронят кого-то, слышны звуки меди, женский приглушенный плач — колесо жизни вращается неумолимо. Вращается колесо, подминая под себя людские судьбы, выравнивая и правых и виноватых, гениев и бездарных, глупцов и мудрых — и что все мы со своими надеждами, мечтами, притязаниями пред жерновами рока?! Никто из смертных не избежал их — вот и ЕГО смололо то колесо, смелет и нас… И ЕГО, презиравшего в жизни и в творениях всю и всяческую цифирь, усредненность, жившего особняком от людей и окололитературных склок, на воле и просторе, дорожившего этой своей независимостью, и ЕГО — увы!

Я нашел ЕГО в «Амбарной книге» под номером 5381, еще там стояли даты смерти и похорон — 25.11 и 02.12 и время — 14.30; были еще какие-то ничего не говорящие цифры, и последним жирно выведен номер сектора — 40-й. Что это — как не насмешка судьбы?.. Может, потому и завещали мудрецы хоронить себя то в ясном березовом лесу, то над речной кручей, то у крыльца родного дома, чтоб не было унизительного перелистывания «Амбарной книги»…

Горит свеча, горит, а я ломаю голову: что же не давало мне покоя? — что двигало поисками? — и что важное я хотел спросить? Может, что делать, если мужество порой покидает и хочется поддакнуть, подхохотнуть, скинуть груз и пойти налегке, приплясывая и резвясь, посвистеть кенаром? Нет, не то, не то; у каждого свой путь, кто идет вратами тесными, кто широкими, это я и так знаю. Может, хотелось услышать, как относиться к несправедливой критике, зависти и клевете друзей, самой ядовитой и подлой? (Легенды ходят, что ОН признавал критику только от тех, кому не мог набить морду, — враки, конечно же, враки, — но легенды-то ходят!) Или, может, как жить, чтоб не испытывать разочарований? Но ведь разочарования бывают от больших притязаний, и лишь искоренение желаний приводит к внутренней гармонии. Нет не то, опять не то!.. Слова вянут, обесцвечиваются, лишь только назовешь их. Но, как вкус, как запах, остается после них чувство.

Слышите ли Вы это чувство? Дайте ж на него ответ!

А свеча уже догорает… Потрескивает, оплавилась, искривилась. А я так и не смог внятно сформулировать свой вопрос, и на чувство мое — нет ответа. Зачем тогда надоедал занятым собой людям, дергал, тормошил? Ради чего столько времени и энергии потратил на поиски? Кто ж его знает — значит, наверное, надо было… Нет, опять не то, не то, не то. Какие плоские и пошлые мысли! А свеча догорает… Вы уж простите, что так глупо потревожил Ваш покой. Простите!..

«Бог простит!» — услышал будто наяву я и вздрогнул…

Свеча погасла неожиданно. Фитиль оказался короток и весь уже выгорел, хотя воска еще оставалось сантиметра на три… И сразу сделалось обыденно, буднично и… довольно прохладно, резко запахло перегаром жженой листвы, где-то переругивались старухи-служительницы, уличая друг друга в плутовстве, из кладбищенской церквушки плыло тягучее «Боже, вразу-уми-и мя-а…», да, растраченный перезаписями, хрипел на своей последней пристани «бард всея Руси»…

Когда выходил из ворот кладбища, встретил похоронную процессию. Вносили цинковый гроб. Мать, похожая на галку, небритый отец, растерянная невеста, человек двадцать друзей с пристальными — к прохожим — взглядами, крутящие головами однополчане. Посторонился, пропуская, прижался к ржавой ограде. Они проходили, сплоченные общим горем, ревниво, в упор, вопрошая — прохожие отворачивались, отвернулся и я; машинально отметил, оттирая с рук чешуйки ржавчины, что покойник к удаче, ведь сегодня мне предстояло еще сдавать трудный зачет… И только выйдя за ворота — где гремели трамваи, милиционер распекал лихача, мальчик кормил пирожком собаку, поджавшую хвост, — вдруг подумал: а затеплит ли кто свечу на могиле этого солдата? — выпьет ли кто, хотя бы и пива? — положит на холмик цветок? Лет этак через пять? Кто-нибудь, кроме матери?.. Выходит, жизнь его, солдатская, дешевле жизни писателя, у кого я только что был, дешевле жизни актера, игравшего до самой смерти любовников, у чьей ограды толпы молоденьких поклонниц, и уж, конечно же, дешевле жизни «барда всея Руси», чья могила заставлена корзинами цветов. Выходит, так? И вспомнились враждебные, кинжальные взгляды ребят, и свои недавние укоры «друзьям-приятелям», и так стало от этого не по себе, так погано… и что-то сдвинулось, изменилось в мире и во мне, словно трещина прошла — через мир и через мое сердце…

Говорят, что мысли о смерти укорачивают жизнь, ибо не приносят радости…

Поздней осенью или в начале зимы, когда устанавливается ровная погода, когда ранние сумерки и глухая лохматая тьма за окном, когда делается беспричинно тоскливо и одиноко, хотя вроде нет для того оснований, и не спасают даже книги, и даже сочинительство не разгоняет тоску, я звоню двум своим друзьям, таким же одиноким холостякам, и приглашаю их в гости посидеть, пофилософствовать. Они охотно принимают приглашение. Когда они съезжаются, один с бутылкой водки, а другой с баклажкой пива, сама собой как-то возникает мысль: а не сотворить ли нам, ради такого случая, плов, восточное кушанье? А тогда уж и пофилософствуем… Они пожимают плечами: а почему бы, собственно, и нет?

Итак, решено. Я принимаюсь за дело. Тем более, что и рис у меня оказывается замоченным еще с утра, — не пропадать же добру.

Я ставлю на огонь кастрюлю и бросаю туда мелко нарезанную жирную баранину (впрочем, сгодиться и свинина, да и курятина — тоже недурственно), бросаю также курдючный жир, можно и нутряной, а если всего этого нет, то сгодиться и маргарин, да и простое постное масло, на худой конец, сойдет, нужно только получше перетопить его, чтобы улетучился подсолнечный запах. Пока я колдую у плиты, друзья мои посиживают у черного, прямо-таки дегтярного окна, смотрят на разлитое за стеклами море огней, бездельничают и оттого скучают — ведь всякий старый холостяк в жизни не участник, а наблюдатель, прохожий, — они скучают, покуривая у окна и шепотом обмениваются какими-то незначительными фразами, боясь нарушить тишину, ибо я священнодействую.