Он сглотнул. «Искренний интерес!»

— А вы… часто тут бываете? — спросил он, чувствуя, как по лбу струится пот.

— В опустевшем ресторане под аккомпанемент саундтрека к «Титанику»? Нет, первый раз. Опыт, надо сказать, уникальный.

Он понял, что тонет. Он пытался вести легкую беседу, а она вела его прямиком на айсберг. Он сидел и молчал, сжав в кулаке край скатерти.

Внезапно в тишине раздался резкий, пронзительный звук. Вибрация его телефона в кармане пиджака. Алик вздрогнул, как от выстрела. Он судорожно полез в карман, чтобы отключить его.

Но не успел. Раздался еще один звонок. Потом еще один. Его рабочий телефон, который он по глупости забыл отдать Грише, взрывался сообщениями и вызовами. В тихом зале это звучало как сирена воздушной тревоги.

Елена подняла брови.

— У вас там, в кармане, маленький рой пчел? Или это такой современный аккомпанемент?

Алик, красный от стыда, вытащил телефон и попытался его заглушить. В этот момент раздался звонок от Гриши. Алик машинально ответил, забыв, где находится.

— Да?! — рявкнул он в трубку.

В тишине был слышен испуганный голос Гриши:

— Шеф! Ты где? Тут братва вся собралась, ждет! По поводу того парохода с электроникой! Все нервничают, ругаются! Говорят, без тебя не начнут!

Алик закрыл глаза, молясь, чтобы земля поглотила его.

— Я… я занят, — прошипел он в трубку.

— Чем занят-то?! — не унимался Гриша. — Мы тут все дело застопорили! Мужики волнуются!

— Я… на свидании! — отчаянно прошептал Алик, отвернувшись от Елены.

В трубке наступила мертвая тишина, а затем раздался оглушительный хохот нескольких мужских голосов.

— В натуре?! — завопил Гриша. — Ну ты даешь, шеф! Ладно, не отвлекаем! Удачи! Действуй! — И связь прервалась.

Алик медленно опустил телефон на колени. Он не смел поднять взгляд на Елену. Он сидел, уставившись в свою тарелку с карпаччо, которое вдруг стало напоминать ему окровавленные лоскуты его собственной репутации.

Он услышал легкий звук. Он поднял глаза. Елена сидела, прикрыв рот рукой, но ее плечи мелко дрожали. Она… смеялась. Беззвучно, сдерживаясь из последних сил, но смеялась.

— Извините, — выдохнула она, и в ее глазах стояли слезы — слезы смеха. — Это… это было прекрасно. «Братва ждет». Это новый код для «мама зовет ужинать»? Вы хоть представляете, как это звучит в данном антураже?

Она отпила глоток вина, все еще покачивая головой.

— Знаете, Альберт, это самое искреннее, что было за весь вечер. Наконец-то я увидела проблеск настоящей вашей жизни. Братва, пароходы с электроникой… Это гораздо интереснее, чем заученные фразы и этот… — она обвела рукой пустой зал, — этот мавзолей романтики.

Она допила вино и отодвинула тарелку.

— Спасибо за бокал вина и за незабываемое представление. Но мне правда пора. Удачи с пароходом. И передайте братве, что я не одобряю контрабанду, но восхищаюсь их преданностью руководителю.

Она встала, взяла свою сумку и пошла к выходу, оставив его одного в огромном пустом зале под печальные звуки «Love Story» в исполнении струнного квартета.

Алик сидел, не двигаясь. Он не чувствовал ни злости, ни стыда. Только полную, абсолютную опустошенность. Он устроил самый дорогой, самый грандиозный провал в своей жизни. И единственное, что вызвало в ней искреннюю эмоцию, — это звонок его подручного о контрабандной электронике.

Он медленно поднялся, сунул в руку скрипачу пачку купюр и вышел на улицу. Холодный воздух обжег его разгоряченное лицо.

Он достал телефон и набрал Гришу.

— Шеф? Ну что? Как оно? — тут же ответил тот.

— Собирай братву, — глухо сказал Алик. — Едем разгружать тот пароход.

— Ура! — обрадовался Гриша. — А… а насчет свидания?

— Забудь, — бросил Алик и бросил трубку.

Ему нужно было сделать что-то простое. Понятное. То, что он умел. Что-то, где не нужно было говорить о погоде и где его малиновый пиджак был бы к месту.

Разгрузка парохода с «электроникой» — на деле ящиками с последней моделью айфонов, «потерявшими» накладные, — прошла как всегда: ночь, туман, портовые грузчики с молчаливой эффективностью и Алик, наблюдающий за процессом, закутавшись в кожаную куртку. Рутинная, почти медитативная работа. Именно то, что ему было нужно после фиаско в ресторане. Здесь он был королем. Здесь его слово было законом, а его молчание — знаком силы, а не слабости.