— Это… вам, — Алик протянул ей охапку цветов. Движение получилось резким, почти агрессивным, как будто он тыкал в нее дулом автомата. Несколько золотых блесток осыпалось на тротуар.

Елена не торопилась брать букет. Она посмотрела на него, потом на Алика, потом снова на букет.

— Боже мой, — сказала она с абсолютно невозмутимым лицом. — Какая… впечатляющая композиция. Прямо как у Казановы из районного ДК на восьмое марта.

Ее подруга фыркнула и тут же сделала вид, что поправляет прядь волос.

Алик не понял сарказма. Он воспринял это как чистую монету.

— Да, самые дорогие, — с гордостью подтвердил он. — Тридцать семь штук. По числу…

— По числу статей Уголовного кодекса, которые вы, судя по внешнему виду, регулярно нарушаете? — вежливо поинтересовалась Елена, перебивая его.

На этот раз ее подруга откровенно рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

Алик почувствовал, как земля уходит из-под ног. Разговор развивался не по плану. В его сценарии она должна была всплеснуть руками, растрогаться, может быть даже обнять его. А она стояла и остроумничала.

— Я… хотел вам сделать приятное, — пробормотал он, чувствуя себя полным идиотом.

— Это очень мило, — сказала Елена, и в ее голосе не было ни капли милости. Это было холодное, отточенное лезвие вежливости. — Но, к сожалению, я вынуждена отказаться.

— Почему? — вырвалось у Алика. Он был готов услышать что угодно, но не отказ.

— Во-первых, у меня аллергия на розы. Сильнейшая. — Она чисто по-актерски провела пальцем по кончику носа. — А, во-вторых, на блестки. Так что, если я приму этот… щедрый дар, мне придется потратить ваши деньги не на восхищение моей персоной, а на антигистаминные препараты. Не самый романтичный финал вечера, согласитесь?

Она посмотрела на него с убийственной, ледяной вежливостью. Алик стоял, не в силах вымолвить ни слова. Его разум отказывался обрабатывать происходящее. Аллергия? На блестки? Это что, вообще бывает?

В этот момент к тротуару подъехало такси. Елена сделала легкий, изящный жест рукой.

— Мое. Спасибо еще раз за… жест доброй воли. Было очень оригинально.

И прежде, чем он успел что-то сказать, она открыла дверь, скользнула внутрь и захлопнула ее. Такси тронулось и растворилось в вечернем потоке.

Алик остался стоять на тротуаре с огромным, безвкусным, сверкающим букетом в руках. Рядом с ним замерла ее коллега, все еще пытаясь сохранять невозмутимость.

— Эй, — обернулся к ней Алик, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. — Может, вам отдать? Все равно девать некуда.

Женщина посмотрела на него, потом на букет, и на ее лице появилась гримаса, словно он предложил ей подержать сумку с мусором.

— О, нет, — сказала она с сладкой, ядовитой улыбкой. — У меня тоже аллергия. На китч. Прощайте.

Она развернулась и зашагала прочь, оставив его в гордом одиночестве.

Алик постоял еще минуту, чувствуя, как жгучий стыд медленно поднимается от шеи к щекам. Он посмотрел на букет. Эти надутые, шипящие, усыпанные дурацким золотом розы вдруг показались ему не символом роскоши, а воплощением его собственной нелепости. Он потратил кучу денег, чтобы купить самое дорогое и броское, а она посмеялась над ним и уехала.

Словно на автомате, он дошел до ближайшего мусорного бака. Металлическая урна с надписью «Для мусора» показалась ему самым ехидным комментарием ко всему произошедшему. Он занес над ней букет, постоял секунду, а затем с силой швырнул его внутрь. Алые головы роз с хрустом смялись о дно бака, золотой глиттер облачком поднялся в воздух и медленно осел на асфальт.

Он повернулся и пошел к своей машине, где его ждал бледный от напряжения Гриша.

— Шеф? Как прошло? — робко спросил Гриша, видя его каменное лицо.

Алик молча сел в машину, хлопнул дверью и уставился в окно. Прошло несколько минут.

— Гриша.

— Да, шеф?

— Этот конь… которого мы покупаем.

— Да, шеф?

— Обсыпать его блестками нельзя. Понял?

— Так точно, шеф. Никаких блесток.

Машина тронулась, увозя Алика прочь от места его самого сокрушительного поражения. Поражения, которое нанесла ему не другая банда, не силовики, а одна-единственная женщина с прекрасным чувством юмора и аллергией на розы. И на него.

Мысль о коне, лишенном блесток, все еще витала в кабинете над «Хромым конем», но после фиаско с букетом Алик впал в кратковременную кому. Два дня он не выходил, отменял встречи и ходил по кабинету, как раненый медведь по клетке, мысленно переигрывая тот унизительный эпизод у офисного здания. Каждая фраза Елены, каждый оттенок ее голоса, каждый взгляд вспоминались с болезненной четкостью и обрастали новыми, еще более едкими интерпретациями.