— Всегда поступай с другими так, как тебе удобнее.

Сопротивление мое было сломлено окончательно.

— Пойди же, — великодушно уступил я с таким видом, будто это я емуоказываю услугу, — возврати отрока Авессалома.

Тогда Иоав и проделал нечто поразительное — такое, чего я никогда не забуду и чего сам он, вероятно, никогда себе не простит. Он пал лицом на землю и поклонился, и благословил меня, он даже назвал себя рабом моим, а меня — господином и царем. Услышать все это от Иоава?! Я и по сей день не понимаю, что на него нашло. Столь открытая, столь почтительная покорность Иоава изумила меня до того, что я едва не пустил слезу. В те времена все мы, чуть что, заливались слезами.

— Теперь знает раб твой, — сказал Иоав, обнаруживая столь нехарактерную для него чувствительность, — что обрел благоволение пред очами твоими, господин мой царь, так как царь сделал по слову раба своего.

Мне потребовалась целая минута, чтобы оправиться от удивления.

— Но пусть он возвратится в дом свой, — распорядился я, — а лица моего не видит. Да, и пусть поостережется, потому что народ его ненавидит.

И встал Иоав, и пошел в Гессур, и привел Авессалома в Иерусалим. Лишь позже, когда я, сгорбясь, уносил из Иерусалима ноги, двигаясь к Иордану, мне пришло в голову, что мотивы, по которым Иоав обратился ко мне с этой петицией, были отнюдь не гуманными. Подозрения, однажды родившись, не успокаиваются уже никогда, так что я и поныне не склонен доверять Иоаву. Возможно, Авессалом сам все испортил, когда поджег его ячменное поле.

Итак, после трех лет изгнания Авессалом возвратился в дом свой, но лица моего не видел еще два года. И к изумлению моему, выяснилось, что никто к нему ненависти за убийство брата не питает. На самом деле, не было во всем Израиле мужчины столько хвалимого, как Авессалом. Его хвалили за красоту. Я так за него радовался! И родились у Авессалома три сына — мои внуки, естественно, — и одна дочь, которой он дал имя Фамарь, в честь ее несчастной, опозоренной тетушки, а моей дочери. Она была женщина красивая, но это ей не помогло, потому что отец ее все равно вскоре погиб на войне. Женщинам, носящим имя Фамарь, не очень-то везет в Библии, верно? Первой была хананейка, потерявшая двух мужей, из коих вторым стал Онан, изливавший семя на землю, чтобы только не дать ребенка прежней жене хворого брата своего и не продлить род его, за что Бог Онана и умертвил. Ей пришлось вырядиться блудницей и закрыть лицо свое, чтобы подбить Иуду, тестя ее, на довершение левирата, на который она имела полное право, и наградить ее дитятей, происходящим от члена семьи ее покойного мужа. Второй Фамарью была моя Фамарь, ей выпала злая доля быть изнасилованной ее же единокровным братом Амноном. А третья Фамарь еще маленькой девочкой потеряла отца в сражении в лесу Ефремовом, и более о ней никто ничего не слышал.

И оставался Авессалом, отец ее, в Иерусалиме два года, а лица моего не видал и во дворец царский не приходил ни разу. Я купался в отраженных лучах любви, которую, как мне говорили, он пробуждает. Мне страх как хотелось увидеть лицо его, полюбоваться его прекрасными волосами, коим дивился всякий, видавший его, такими они были длинными, густыми и пышными, черными и блестящими, точно смоль. Я чувствовал себя упоительно и зловредно праведным всякий раз, как мне сообщали, что он хочет повидаться со мной. С упрямым лицемерием я отказывал ему, усматривая некую странную добродетель в том, что мучаю нас обоих. Но и Авессалому ни упрямства, ни задора тоже было не занимать, так что к исходу этих двух лет он уже готов был взорваться. И послал Авессалом за Иоавом, собираясь направить его ко мне за полной амнистией. Иоав на его призыв не откликнулся. Послал и в другой раз, но тот не захотел придти. И сказал Авессалом слугам своим: «Видите участок поля Иоава подле моего, и у него там ячмень? Пойдите выжгите его огнем».

Тут-то уж Иоав встал, и пришел к Авессалому в дом, и сказал ему: «Зачем слуги твои выжгли мой участок огнем?»

А отважный Авессалом, даже глазом не моргнув, ответил моему генералу:

— Вот, я посылал за тобою, говоря: приди сюда, но ты не приходил. Я и другие твои поля пожгу, если не станешь ты приходить, когда зову тебя.

— Чего же ты хочешь? — спросил загнанный в угол Иоав.

— Ступай к царю, отцу моему, — приказал Авессалом, — и скажи, что я хочу увидеть лицо его. Разве я чужой ему? Спроси, зачем я пришел из Гессура, если я больше не сын его? Лучше было бы мне оставаться там. И скажи еще, что если я виноват, пусть убьет меня. Если же нет, пусть позволит видеть лицо его.

Получалось вроде бы, что мой сын Авессалом так же отчаянно жаждет увидеть меня, как и я его, что он пойдет на все, лишь бы добиться нашего, столь обоим желанного воссоединения. С великим волнением слушал я Иоава, разгневанно пересказывавшего мне все случившееся. Любо-дорого было смотреть, как мой выдающийся генерал кипит от злости. Я ни разу еще не видел его таким взвинченным, пребывающим в таком замешательстве и отчаянии.

— Он клянется пожечь все мои поля, — сообщил мой военачальник, главнокомандующий всей моей армии. Я расхохотался. — Зачем ты вернул его из Гессура, если не даешь ему увидеть лицо свое? Прошу тебя, да будет мир между ним и тобой. В чем дело? Для всех будет лучше, если он станет сидеть здесь спокойно, а не сеять раздор между нами тремя.

Ну, как вы уже знаете, я ответил согласием.

Авессалом, когда я приказал привести его, не стал предо мной заискивать. Он вошел ко мне, преисполненный важности, словно это онбыл пострадавшей стороной, и без звука, без благодарности или извинения пал лицом своим на землю предо мной. Я наслаждался гордостью и уверенностью, которыми был проникнут весь его облик. Когда он поднялся, я сжал его плечи и затем, всхлипнув, обнял. И поцеловал его. Я опять прослезился. Он меня не поцеловал.

12

Змея в траве

В последовавшие за нашим примирением месяцы я осыпал Авессалома почестями и подарками, и случилось так, что вскоре Авессалом завел у себя колесницы и лошадей и пятьдесят скороходов. Теперь таких же завел Адония. Авессалом был у всех на устах. Он походил на прекрасного юного бога, на которого народ не мог налюбоваться. Я же бесстыдно наслаждался, глядя со стороны, какое обожание он возбуждает и какую проявляет энергию в сочетании с элегантной самоуверенностью. Увлеченность, с которой он взялся помогать мне в скучных делах управления государством, его распорядительность и гражданское рвение, далеко превосходившие все, что сумели выказать по этой части другие мои сыновья и до него, и после, льстили моему самомнению. В нашу породу пошел, думал я, отдавая должное нам обоим.