— Сколько раз можно повторять одно и то же? — уныло вымолвил доктор Дейника. — Не могу я освободить тебя от полетов.

— Нет, можешь. Майор Майор сказал, что только ты один в эскадрилье и можешь.

Доктор Дейника не поверил своим ушам.

— Майор Майор сказал тебе об этом? Когда?

— Когда я поймал его в железнодорожной траншее.

— И он сказал тебе об этом? В траншее?

— Он сказал мне об этом у себя в служебном закутке, когда мы вылезли из траншеи и запрыгнули к нему в палатку через окно. Но он просил меня никому не говорить, что он мне об этом сказал, а значит, и ты держи язык за зубами, ладно?

— Грязный лживый интриган! — вскричал доктор Дейника. — Ну кто его уполномочивал трепаться? А сказал он, как я могу освободить тебя от полетов?

— Ты должен написать бумажку с указанием, что у меня возможен нервный срыв, и отослать ее в штаб полка. Доктор Стаббз постоянно освобождает людей от полетов, так почему бы тебе не последовать хоть раз его примеру?

— Ну, освобождает он их от полетов, и что потом? — со злобным ехидством осведомился доктор Дейника. — Разве им дают уехать домой? Их возвращают в строй, а доктора Стаббза норовят сжить со свету. Разумеется, я могу написать бумажку, что ты не в состоянии летать. Но есть одна закавыка.

— Поправка-22?

— Разумеется, она. Если я освобожу тебя, штаб полка должен утвердить мое решение, а этого не будет. Они возвратят тебя в строй — и что, ты думаешь, сделают потом со мной? Пошлют, скорее всего, на Тихий океан. Нет уж, спасибо. Я не желаю из-за тебя рисковать.

— А может, все же попробовать? — продолжал упрашивать Йоссариан. — Медом тебе, что ли, намазали Пьяносу?

— Пьяноса мне хуже горькой редьки. Но все-таки лучше, чем Тихий океан. Меня не испугала бы какая-нибудь цивилизованная дыра, где я смог бы иногда заработать доллар-другой абортами. А на тихоокеанских островах есть только джунгли, дожди да сырые ветры. Я там сгнию.

— Ты и здесь гниешь.

— Гнию? — злобно вскинулся доктор Дейника. — Смотри, как бы тебе самому не сгнить в земле еще до окончания войны, а я-то, даст бог, выживу.

— Так про это я и говорю, будь оно все проклято! — воскликнул Йоссариан. — Ты же можешь спасти мне жизнь!

— Не мое это дело — спасать жизни, — огрызнулся доктор Дейника.

— А какое у тебя дело?

— Откуда я знаю, какое у меня дело! Мне с юности долдонили, что главное дело в нашей профессии — это свято соблюдать профессиональную этику и не давать показаний против других врачей. Послушай-ка, уж не думаешь ли ты, что только тебе угрожает опасность? Я вот, например, до сих пор не могу добиться от этих двух шарлатанов, которые пристроились у меня работать, что именно со мной неладно.

— Может, у тебя опухоль Юинга? — саркастически пробормотал Йоссариан.

— Ты думаешь? — в ужасе вскричал доктор Дейника.

— Некогда мне об этом думать, — отрезал Йоссариан. — Я вот думаю, что откажусь от боевых вылетов. Не расстреляют же меня за это, как ты считаешь? Я летал на бомбардировку пятьдесят один раз.

— А почему б тебе не дотянуть до пятидесяти пяти и потом уж поставить точку? — предложил доктор Дейника. — Ты ведь еще ни разу не отлетал положенное, даром что постоянно собачишься.

— Да разве тут отлетаешь положенное, если всякий раз, как я приближаюсь к концу, полковник набавляет?

— Ты не можешь налетать положенное из-за непрерывных отлучек то в госпиталь, то в Рим. Тебе было бы гораздо легче стоять на своем, если б ты совершил пятьдесят пять вылетов, а потом уж уперся. Тогда, может, я и подумал бы, чем тебе помочь.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

— А что ты обещаешь?

— Я обещаю, что подумаю, чем тебе помочь, если ты совершишь пятьдесят пять боевых вылетов и уговоришь Маквота снова записать меня в бортовой журнал, чтобы мне заплатили летную надбавку без всяких полетов. Я боюсь летать, понимаешь? Читал ты об аварии самолета в Айдахо три недели назад? Шестеро убитых. Это какой-то ужас! Просто не понимаю, почему они так хотят загнать меня каждый раз на четыре часа в самолет, чтобы выдать мне летную надбавку. У меня и без того уйма тревог, не могу я еще тревожиться, что мне придет конец, когда угробится самолет.

— Я тоже тревожусь, что мне придет конец, когда угробится самолет, — заметил Йоссариан. — Не ты один.

— Да, но меня еще тревожит моя опухоль Юинга, — с горестной гордостью напомнил ему доктор Дейника. — Как ты думаешь, не поэтому ли у меня постоянный насморк и озноб? Попробуй-ка, прощупывается у меня пульс?

Йоссариана тревожила не только опухоль Юинга, но еще и меланома. Гибель подстерегала его со всех сторон, и уберечься от нее, даже при самой чуткой осмотрительности, было невозможно. Когда он размышлял об угрожавших ему смертельных болезнях и гибельных случайностях, его поражало, что он до сих пор жив и здоров. Это было чудо. Всякий новый день приносил новые опасности. А ему тем не менее удалось дожить до двадцати восьми лет.

Йоссариан был здоров благодаря подвижному образу жизни, свежему воздуху и активному отдыху в спортивном коллективе; чтобы избавиться от всего этого, он и решил впервые залечь в госпиталь. Однажды утром, когда инструктор по физкультуре в Лауэри-Филде приказал курсантам выходить на зарядку, Йоссариан отправился в санчасть и пожаловался на боли в правом боку.

— Гони его, — сказал капралу дежурный врач, разгадывавший кроссворд.