Читать

Рай. Потерянный рай. Возвращенный рай

«Потерянный рай» – гениальная поэма Мильтона, благодаря которой он стал одним из известнейших английских поэтов своего времени. Поэма основана на библейском сюжете падения человека и изгнания его из Рая. Как писал Мильтон в Книге Первой, его цель состояла в том, чтобы оправдать путь Бога людям (в оригинале «justify the ways of God to men»). «Возвращенный рай» является продолжением «Потерянного рая». Поэма повествует об искушении Иисуса Христа Сатаной во время пребывания в пустыне. «Потерянный рай» представлен в переводе Николая Холодковского, а «Возвращенный рай» – Ольги Чюминой.

Потерянный рай

Книга первая

Содержание

Эта первая книга излагает вкратце главный предмет – непослушание человека и потерю вследствие этого Рая, в котором он жил; затем она касается первой причины его падения – змеи или, точнее, Сатаны в образе змеи. Сатана, восстав против Бога и привлекши на свою сторону многие легионы Ангелов, был по повелению Божию низвержен, со всею своей ордой, с Небес в глубокую бездну. Не вдаваясь в описание этого события, поэма быстро переходит к главному действию, изображая Сатану и его Ангелов в Аду, который описывается здесь лежащим не в центре Земли (так как предполагается, что небо и Земля еще не созданы и, конечно, еще не прокляты), а в месте величайшей тьмы, которое лучше всего назвать Хаосом. Здесь Сатана с его Ангелами лежат в пылающем озере, пораженные и оглушенные громом. Через некоторое время он оправляется от своего смущения и обращается к лежащему около него Ангелу, который по чину и достоинству ближе к нему, чем все прочие; они беседуют о своем жалком падении. Сатана пробуждает все свои легионы, которые все еще лежат в беспамятстве. Они встают. Описывается их численность, боевое вооружение; поименовываются их главные вожди, соответствующие идолам, которые впоследствии почитались в Ханаане и соседних странах. Сатана обращается к ним с речью, утешает их надеждой на завладение Небесами снова и в заключение говорит о новом мире и предполагаемом новом роде созданий, согласно древнему пророчеству и рассказам, бытующим на Небесах (дело в том, что, по мнению многих древних Отцов Церкви, Ангелы существовали задолго до появления видимых созданий). Для исследования истинности этого пророчества и для принятия решения, что следует делать ввиду этого, Сатана предлагает собрать великий совет. Его сообщники принимают предложение. Возникает из бездны Пандемониум, дворец Сатаны, внезапно построенный его слугами, и адские вельможи держат в нем свой совет.

О первом непокорстве человека, О запрещенном древе, о плоде, Которого смертельное вкушенье Смерть в мир внесло и с ней все наше горе, С утратою Эдема, до поры, Когда он Величайшим Человеком Нам будет возвращен, когда мы будем Вновь обладать обителью блаженства, – Об этом всем поведай песню, Муза Небесная, которою когда-то Был вдохновлен с таинственных высот Хорива иль Синая древний пастырь, Избраннику-народу рассказавший О первых днях, как Небо и Земля Возникли из Хаоса! Иль, быть может, Живешь ты на Сионской высоте, Иль обитаешь там, где Силоамский Ручей течет у Трона Божества; Где б ни витала ты, я призываю Тебя помочь моей отважной песне, Полет которой гордо воспарит Превыше гор Аонии [1] , касаясь Предметов, не достигнутых поднесь Ни прозою, ни звучными стихами. И Ты первей всего, Ты, Вышний Дух, Который сердце чистое всем храмам Предпочитаешь, – Ты меня наставь! Ты знаешь все; в начале всех начал Ты был; подобно матери-голубке, Над выводком любовно распростершей Лелеющие крылья, реял Ты, Творя миры, над бездной бесконечной! О, просвети все, что во мне темно; Что низко, то возвысь, чтоб я, достигнув Вершины долгой повести моей, Мог подтвердить всю Промысла премудрость, Пути Его раскрыть перед людьми. Поведай – ибо ни в эфире Неба, Ни в бесконечной Ада глубине Ничто от взора Твоего не скрыто, – Поведай о причине, побудившей Великих прародителей, блаженством Столь взысканных, любимых Небесами, Поставленных владыками в сем мире, – Внезапно от Создателя отпасть И преступить запрет – запрет единый! Кто их вовлек в постыдный тот мятеж? То Адский Змий был; то его обман Мать рода человеческого лестью Пленил, когда за гордость он свою Со всей толпою Ангелов мятежных Низвергнут был с Небес. На помощь их Надеясь твердо, он мечтал, став выше Князей своих, сравниться со Всевышним, Противостав Ему; честолюбиво Поставив целью Трон и Царство Бога, Повел он нечестивую войну На Небесах и в бой вступил надменно. Но тщетно он пытался! Всемогущий Низверг его во пламени стремглав, Разбитого, сожженного ужасно, С высот Небес в бездонную погибель, Чтоб там лежал в алмазных он цепях, Терзался бы в огне неугасимом За то, что вызвал Вышнего на бой. И девять раз уже сменилось время, Которым смертный мерит день и ночь, Как он со всею ратью побежденной Лежал, вращаясь в пламенной пучине, Сражен и уничтожен, хоть бессмертен. Но худший суд еще был впереди: И мыслью об утраченном блаженстве Терзался он, и болью страшных мук. Вокруг себя водил он взор свой мрачный, В котором отражалось униженье Глубокое, но вместе с тем и гордость Упрямая, и ненависть была; И сколько взор охватывал бессмертный, Он видел вкруг лишь дикую пустыню, Со всех сторон лишь страшную тюрьму, Пылавшую огнем, громадной печи Подобно; но огонь тот был без света, – Он порождал лишь видимую тьму, В которой лишь возможно было видеть Картины горя, области печали И скорбной ночи – край, где никогда Ни мира, ни покоя, ни надежды, Повсюду проникающей, не будет, Где лишь царит мученье без конца И огненный поток, который серой, Горящей вечно и неистощимой, Питается. Таков был тот приют, Который был мятежным уготован Предвечной справедливостью, – темница Отведена в удел им в крайнем мраке, Который от небесного сиянья И Бога трижды столько удален, Как полюс отстоит от центра мира! О, как несходно это место с тем, Отколь они низвергнуты! И вскоре В волнах огня крутящихся он видит Вокруг себя собратий по паденью И узнаёт, что, корчась, рядом с ним Лежит один, к нему из всех ближайший По чину и по преступленью, – тот, Который был известен в Палестине Впоследствии и звался Вельзевулом. К нему-то обратился Архивраг, (На небе имя Сатаны стяжавший), Прервав молчанье страшное вокруг, С такою речью, дерзкой и надменной: «Ужели это ты? О, как ты пал! Как страшно изменился ты, который Сияньем ослепительным своим Превосходил в блаженном царстве света Других, сиявших ярко, мириады! Ты ль это, кто соединен со мной Союзом, мыслью, планами, надеждой, Отвагой в нашем славном предприятьи, А ныне – униженьем и бедой! Теперь ты видишь сам, в какую пропасть С высот Небес низвергнул нас Сильнейший Своим ужасным громом; но дотоле Кто ж знал всю силу этого оружья Жестокого? Однако ж ни оттого, Что пали мы, ни оттого, что далее Еще способен причинить нам в гневе Могучий победитель наш, нисколько Я не раскаюсь и не изменюсь, Хотя б мой внешний образ изменился. Я сохраню навек всю твердость мысли И гордое презренье в оскорбленном Достоинстве моем; я буду тверд Во всем, что мне служило побужденьем, Чтоб против Всемогущего восстать, Что привело бесчисленные рати Вооруженных Духов к состязанью Отважному. Дерзнули эти Духи Власть Вышнего открыто не одобрить И, предпочтя иметь вождем меня, Противостав великой силе силой, В сомнительном бою в равнинах Неба Поколебали Трон Его. Пускай Мы потеряли эту битву – что же? Не все еще потеряно: есть воля Несокрушимая, есть жажда мести, И ненависть бессмертная, и храбрость, Которая вовек не подчинится И не уступит никому, – и мало ль, Что есть неодолимого у нас? И эту нашу славу не исторгнет Ни ярость, ни могущество Его. Склонить главу, молить о милосердьи, Став на колена, и боготворить Владычество Его – Того, Который Недавно сам в той власти усомнился Из страха перед нами, – это было б Действительно позорно; это было б Бесславьем и стыдом гораздо худшим Всего паденья нашего. Судьба Велела, чтоб богов святая сила И сущность их небесная была Неистребима; ныне мы имеем И опыт, нам доставленный событьем Великим тем; оружьем не слабее, Лишь осторожней стали мы теперь; Тем с большею надеждою мы можем Отважиться на вечную войну, Решить ее иль силой, иль коварством, Не примирясь с врагом великим нашим, Хотя и торжествует ныне Он И, предаваясь радости великой, Царит один над небом, как тиран». Так говорил отступник-Ангел, громко Хвалясь средь мук, хотя его внутри Глубокое отчаянье терзало. Ему собрат отважный отвечал: «О Князь, о вождь князей могучих многих, Которые, ведомые тобой, Вели на битву войско Серафимов Вооруженных! Грозными делами, Бесстрашные, поставили они В опасность царство Вечного Владыки; Не побоялись испытать, на чем Основано его все превосходство – На силе, или счастье, иль судьбе. Я слишком вижу, слишком сожалею, Как горестен исход попытки нашей, Какое понесли мы пораженье, Какой удар позорный нас лишил Небес и наши доблестные рати В ужасном разрушеньи низложил! Погибли мы, насколько могут боги И существа небесные погибнуть; Останутся, конечно, ум и дух Непобедимы, сила вновь вернется, Хотя потухла слава и блаженство Поглощено безмерною бедой; Но я боюсь, чтоб Он, наш победитель (Его готов всесильным я считать Затем, что лишь всесильный был способен Такие силы одолеть, как наши), – Чтоб не оставил Он нам дух и силу Лишь для того, чтоб мы сильней страдали И муки наши тяжкие несли В угоду гневной мести; чтоб, по праву Войны, Ему рабами были мы, Служили б больше прежнего, свершая Его веленья в самом сердце Ада, Его желанья – в этой бездне тьмы! Тогда что пользы, если наша сила Не меньше стала, наше бытие Все так же вечно – лишь для вечной муки?» Ему ответил быстро Архивраг: «О падший Херувим! Кто слаб, тот жалок, Страдает он иль действует; но знай – Теперь для нас одно лишь несомненно: Добра творить не будем мы вовек; Творить лишь Зло – все наше утешенье, Затем что этим мы противостанем Высокой воле нашего врага. Как только пожелает Провиденье Из Зла, от нас идущего, создать Добро, мы силы все свои приложим, Чтоб эту цель благую извратить И в самом благе отыскать возможность Дурного. Если это будет часто Нам удаваться, может быть, Его Мы огорчим; быть может, помешаем Свершению взлелеянных Им планов. Но посмотри: наш грозный Победитель Послушных слуг возмездья и погони Уж отозвал назад к вратам Небес; Град серный, вслед нам сыпавшийся бурно, Уж перестал, и пламенные волны Пучины, нас приявшей при паденьи С Небес, уж улеглись, и страшный гром, Крылами красных молний нас разивший, Быть может, стрелы все свои истратил И бушевать уже перестает Среди громадной бесконечной бездны. Воспользуемся случаем, который Дает нам враг – быть может, из презренья. А может быть, уж свой насытив гнев. Ты видишь эту страшную равнину, Пустынную и дикую, жилище Отчаянья, в которой света нет, Коль не считать сверканья синеватых Огней, дающих бледный, грозный отблеск? Пойдем туда, уйдем от колебанья Волн пламенных – там отдохнем немного, Насколько здесь нам отдых и покой Возможен; там, собрав все наши силы, Обдумаем, что сделать можем мы, Чтоб отомстить врагу как можно больше; Как наши все потери возместить Иль перенесть жестокое несчастье, В надежде силы новые найти Иль почерпнуть в отчаяньи решимость». Так Сатана к ближайшему собрату Вел речь, главу из пламени подняв; Глаза его метали искры, тело ж В волнах огня на много десятин, Чудовищно громадно, простиралось, Подобно исполинам древних мифов – Сынам земли, титанам, воевавшим С Юпитером, или Бриарею [2] , иль Тифону [3] , что в пещере укрывался В соседстве Тарса [4] древнего, иль чуду Морскому, что зовут Левиафаном [5] , Которое всех прочих Божьих тварей, Что в океане плавают, громадней. Когда вблизи норвежских берегов, Так повествуют моряки, он дремлет, Порою штурман маленького судна, Крушенье потерпевшего в ту ночь, Его за остров примет в полумраке, В чешуйчатую кожу якорь бросит И к стороне подветренной пристанет, Чтоб переждать, пока все море мгла Покрыла, день желанный отдаляя. Так точно Архивраг лежал, простертый Во всю свою громадную длину, К пылающему озеру прикован; И никогда б не поднял он главу, Не встал бы, если б не соизволенье Небесной воли, правящей всем миром, Которое его освободило Для мрачных, злобных замыслов его, Чтоб он, возобновив свои злодейства, Свое лишь осужденье усугубил, Чтоб он, стараясь Зло принесть другим, Лишь к своему же бешенству узрел бы, Что все его коварство послужило Лишь к проявленью благости безмерной, Любви и милосердья к человеку, Им соблазненному; а на него Втройне излился б дождь смущенья, гнева И мести. Вот во весь он рост встает Из озера, по сторонам стекает Спиральными с него струями пламя, И волны раздвигаются, оставив В средине яму страшную; а он, Расправив крылья, свой полет могучий Ввысь устремляет, в темный воздух, ныне Впервые эту чувствующий тяжесть, И наконец становится на сушу, Насколько можно сушею назвать То, что всегда сухим огнем пылает, Как озеро огнем пылало жидким. А цвет той суши был таков, как будто Подземным вихрем от Пелора [6] холм Оторван был иль от гремящей Этны Бок откололся и открылась разом Вся внутренность горючая ее И вдруг, воспламенясь с ужасным взрывом, Парами минеральными взвилась И вихрем обожженную пещеру Покинула, оставив дым и смрад. Такую-то нашла себе опору Проклятая нога. За ним вослед Вступил сюда его собрат ближайший, И оба тем гордилися они, Как будто волн Стигийских избежали Они, как боги, собственною силой, Не попущеньем Вышней Силы Сил. «Ужели эта область, эта почва, – Сказал Архангел падший, – будет нам Жилищем вместо Неба, мрак плачевный Заменит нам сияние Небес? Пусть будет так: кто ныне воцарился, Тот всем располагает; от Него Зависит, что считаться будет правом. Чем дальше от Него, тем лучше; ум Имеет Он нам равный; только сила Поставила Его превыше равных. Простите же, блаженные поля, Где радость вечно царствует! Привет вам, О ужасы, привет, о Адский мир! Прими, бездонный Ад, прими отныне Ты нового Владыку своего! В себе он носит дух, не изменимый Ни временем, ни местом; этот дух – Себе сам место: Небо может Адом Соделать он, Ад – в Небо превратить. Не все ль равно, где быть, когда все тот же Я сам – таков, каким я должен быть, Слабее лишь Того, Кто стал сильнее Благодаря лишь грому своему? Что ж, здесь, по крайней мере, мы свободны; Не столь прекрасным сделал это место Всесильный, чтоб завидовал Он нам, И, верно, нас отсюда не прогонит; Здесь царствовать спокойно будем мы, А царствовать, по мне, для честолюбья Достойная есть цель, хотя б в Аду: Царем в Аду быть лучше, чем слугою На Небесах. Но что же медлим мы? Зачем друзьям нелицемерным нашим, Союзникам, делящим наш урон, Даем лежать мы в озере забвенья В оцепененьи, не зовем их встать, Чтоб разделить в печальном сем жилище Удел наш, иль еще раз испытать, Собрав все силы, что вернуть могли бы Мы в Небе или потерять в Аду?» Так Сатана промолвил; Вельзевул же Сказал ему: «О Вождь блестящих войск, Которых мог осилить лишь Всесильный! Едва они услышат голос твой, Любимейший для них залог надежды В опасности и страхе, столько раз Им в крайности звучавший, в буре битвы И на краю погибели вернейший Сигнал во всех атаках, – вмиг они Все оживут, к ним мужество вернется, Хотя теперь лежат они все ниц, В том озере горящем пресмыкаясь, Как мы с тобой лежали, смущены, Оглушены; и странного нет в этом: С такой они упали высоты!» Едва окончил он, как Враг верховный Уж к берегу пошел; тяжелый щит Эфирной ткани, круглый и массивный, Висел за ним; широкая окружность Была подобна месяцу, когда Мы смотрим на него в трубу, подобно Тосканскому искуснику [7] , который Рассматривал луну по вечерам С высот Фьезолы или из Вальдарно [8] , Надеясь на ее пятнистом шаре Увидеть страны новые, иль реки, Иль горы. Сатана держал в руках Копье свое, в сравнении с которым И самая высокая сосна Из тех, что рубят на горах норвежских Для адмиральских кораблей, могла б Тростинкой показаться. Опираясь На то копье, неверными шагами Он по горячей почве шел – не так, Как по небесной он шагал лазури! Горячий воздух, вкруг огнистым сводом Нависший, жег болезненно его, Но он, терпя ту боль, дошел до края Пучины пламенеющей и, став, Воззвал к своим сраженным легионам, К тем ангельским телам, что там лежали Слоями, листьям осени подобно, Которые на речках Валамброзы [9] Ложатся, опадая с темных сводов Дерев этрусских, или как тростник, Раскиданный и плавающий в море, Когда могучим ветром Орион [10] Прибрежье моря Красного взволнует, Чьи воды потопили в оны дни Бузириса [11] и всадников Мемфисских, Что в вероломной злобе понеслись Вслед жителям Гесема [12] , безопасно Смотревшим с высоты береговой На всплывшие их трупы и колеса Разломанных волнами колесниц. Так рать его, раскидана, покрыла Все озеро; лежат они, дивясь Постигшей их постыдной перемене. И к ним воскликнул громко Сатана, Так громко, что откликнулись на возглас Все стены мрачной Адской глубины: «Воители, Князья, Державы, Власти [13] , Цвет Неба, прежде нашего, а ныне Утраченного нами! Неужель Так может поразить оцепененье Бессмертных Духов? Или вы избрали Здесь это место, чтобы отдохнуть От трудной битвы, тем восстановляя Измученную доблесть? Потому ль Вы здесь заснули, как в долинах Неба? Иль, может быть, простершись ниц так грустно, Вы поклялись боготворить Того, Кто победил нас, Кто теперь взирает, Как Херувим и Серафим в пучине, Оружье и знамена бросив, ждут, Чтоб разглядела быстрая погоня От врат Небесных выгоду свою И растоптала б вас, изнеможенных, Иль копьями грохочущего грома Вас пригвоздила б в озере ко дну? Проснитесь же, иль вы навек погибли!» Услышали они и, устыдясь, Воспрянули и крыльями взмахнули; Так часовой, уснувший на посту, Разбужен тем, к кому он страх питает, Невольно отряхается, вскочив. Они, конечно, видели несчастье, В котором находилися они, И боль мучений чувствовали ясно; Но глас вождя бесчисленную рать В единый миг призвал к повиновенью. Как в дни великих казней для Египта Амрамов сын [14] , поколебав над Нилом Могучий жезл свой, тучи саранчи Призвал, несомой ветром от востока, И черною она повисла ночью Над нечестивым царством фараона И мраком весь покрыла нильский дол, Так Ангелы бесчисленные злые Под сводом Ада реют и витают; Под ними же, над ними и вокруг Огонь пылает. Наконец по знаку Великого монарха своего, Поднявшего копье, чтоб указать им, Куда направить путь, спускаясь плавно Со всех сторон, становятся они На твердый серный камень, наполняя Равнину всю, – несметная толпа, Какую даже север многолюдный Не изливал от мерзлых чресл своих На Рейн иль на Дунай, когда стремились Их варварские рати, как потоп, На знойный юг и разливались быстро Чрез Гибралтар до Ливии песков. Затем от всех полков, от каждой рати Начальники к их общему вождю Спешат скорей, – божественные лики, Красы сверхчеловеческой, осанки Великолепной, царственной: они Когда-то в небе занимали троны, Хотя навеки в летописях Неба Изглажены с тех пор их имена, Исключены они из книги жизни; И, верно, даже меж сынами Евы Они бы не нашли себе имен, Когда б во время долгих, долгих странствий По всей Земле, долготерпеньем Бога К великим искушеньям человека, Подпав обману гнусному и лжи С их стороны, племен людского рода Большая часть не впала бы в разврат Такой, что даже Бога позабыла, Создателя, и превратила славу Незримую, святую Божества Во образы животные, украсив Распутные религии свои И роскошью, и златом; вместо Бога Тут стали люди бесов почитать И разные названья им давали Язычники, чтя идолов своих. По именам тем назови их, Муза, Кто первый, кто из них последний встал От сна на ложе пламенном по зову Великого владыки; как они По чину, по порядку подходили Вдоль берега бесплодного, меж тем Как прочая толпа вдали стояла. Главнейшие меж ними были те, Которые, уйдя из адской бездны, Бродили по земле, ища добычи, И ставили свои жилища дерзко В соседстве близком Божеских жилищ, Близ алтарей Его воздвигнув смело Свои: они, как боги, были чтимы Окрестными народами; не страшен Им был и гром Еговы от Сиона, Царящего меж Херувимов! Даже Внутри Его святилищ воздвигали Они порой свой жертвенник, – о мерзость! Проклятыми делами оскверняли Они Его святые торжества И чистые обряды; свет небесный Своим дерзали мраком унижать. Из них Молох [15] был первый – царь ужасный, Который был пролитьем гнусным крови Жертв страшных человеческих запятнан И горькими родителей слезами, Которые не слышали, увы, Сквозь грохот барабанов и кимвалов Стенаний их младенцев, в честь кумира Свирепого сжигаемых. Он был У Аммонитян чтим в равнине Раввы, В Аргобе и Басане, до истоков Арнона. Не довольствуясь, однако, Таким соседством дерзким, соблазнил Премудрое он сердце Соломона, Который пышный храм ему воздвиг Напротив храма Господа и этим Навек соседний опозорил холм. Ему и рощу посвятил он также В долине восхитительной Еннома, И рощу эту, образ Ада, звали Тофетом или черною Геенной. Вслед за Молохом шел бесстыдный Хамос [16] , Страшилище сынов Моава, чтимый От Ароера вплоть до Нево, также В пустыне Аворима, дальше к югу, И в Езевоне, и в Оронаиме, И в области Сиона, где лежит Богатая вином долина Сивмы; На озере асфальтовом он также Был в Елеале почитаем. Он Был тот, кого под именем Фегора В Ситтиме чтил Израиль соблазненный В пути от Нила, на беду свою Приняв его веселые обряды. Распространились оргии его Вплоть до холма позорного, до рощи Молоха кровожадного; разврат С убийством рядом поселился. Долго Царил он там, пока благочестивый Иосия его не выгнал в Ад. За ним шли духи, что от пограничной Реки Евфрата древней до реки, От Сирии Египет отделявшей, Ваала или Астарета имя Носили [17] : если мужеского рода Они считались – им Ваала имя Давалось, если женского – тогда Тем духам имя Астарет давали. Ведь духи могут, если захотят, Пол принимать любой иль оба вместе: Субстанция их так нежна, эфирна, Что членами не связана она; Не бременит их тягостное мясо На хрупком и тяжелом костяке; По произволу принимая формы, То расширяясь, то сжимаясь, светом Окружены иль тьмой покрыты, могут Эфирные намеренья свои Они свершать – дела любви иль злобы. По их вине израильский народ Так часто забывал Живую Силу Свою, ее святые алтари Не посещал и низко поклонялся Пред божествами скотскими, за что И должен был склоняться столь же низко В бою перед копьем врагов презренных. И вот в союзе с этими врагами Был Аштарет, которого Астартой [18] У финикийцев звали и царицей Небес считали, наделив ее Рогами полумесяца; девицы Сидонские, сбираясь по ночам Перед ее блистательным кумиром При лунном свете, пели песни ей И приносили ей свои молитвы; Ее в Сионе также воспевали: Ей дерзко храм поставил на горе Женолюбивый царь [19] , чье сердце – правда, Великое – в угоду сладким чарам Прекрасных идолопоклонниц, впало В служенье гнусным идолам. Затем Таммуз [20] явился, божество Ливана, Прельщенные которым каждый год В дни летние сирийские девицы О тяжкой ране плакали его, Любовно пели жалобные гимны, И, так как от родной горы стремится Река Адонис к морю, в красный цвет Окрашена, сложилося поверье, Что каждый год Таммуза кровь течет. Сиона дщери также заразились Любовным пылом сказки древней той; В своем виденьи в портике священном Иезекииль безумства эти зрел, Когда ему явилися картины Служенья мрачным идолам Иуды Отступника. Затем явился тот, Который счел себе обидой тяжкой, Когда однажды в капище его Кивотом, взятым в плен, звероподобный Кумир его обезображен был: Лишенный рук и головы, валялся Он на пороге храма, посрамляя Жрецов и восхвалителей своих. То был Дагон [21] , чудовище морское; Имел он сверху человека вид, А снизу – рыбы; он высоким храмом В Азоте был почтен и чтим был всюду По палестинским берегам – и в Гафе, И в Аскалоне, также в Аккароне, Равно и в Газе, до ее границ. Затем пришел Риммон [22] , чей трон веселый В Дамаске живописном находился, На плодоносных, славных берегах Аваны и Фарфары, рек прозрачных. Он также дерзко Божий Дом унизил: Утратив прокаженного раба, Царя своим поклонникам он сделал; Ахаз его безумный был сподвижник: Им соблазнен, низверг он Божий Храм И капище сирийское на месте Его воздвиг, чтоб жертвы нечестиво Там сожигать и чествовать богов, Которых сам он побеждал. За этим Вослед явилась демонов толпа, Чьи имена от древности глубокой Известны: Гор, Изида, Озирис [23] Со свитой их, чье волшебство и образ Чудовищный в несчастье погрузили Египет суеверный и жрецов, Которые считали, что их боги Скорей вселиться могут в вид животный, Чем в образ человеческий. И даже Израиль той заразы не избег, Когда тельца воздвиг он близ Хорива Из золота заемного. Тот грех Еще удвоен был царем мятежным [24] , Который в Дане и Вифиле вздумал Дать образ травоядного быка Создателю предвечному, Иегове, Который в ночь, когда он посетил Египет, поразил одним ударом Всех первенцев и всех богов блеющих. И наконец, явился Велиал [25] , Который был всех хуже, всех распутней Из Ангелов, отпавших от небес, И не стыдился только для порока Любить порок. Он храмов не имел, И алтари ему не воскуряли; Но кто вредил у алтарей и храмов Ужаснее, чем он, когда жрецы Безбожниками сами становились, Как Илия сыны? Кто наполнял Развратом и насилием Храм Божий? Царит он также во дворцах, в палатах И в пышных городах, где шум распутства И всякое нечестье и порок Восходят выше величайших башен; Когда ж вдоль улиц ляжет мрак ночной, Сыны и слуги Велиала бродят По ним, полны нахальства и вина. Пример тому – Содом [26] и ночь разврата В Гибее [27] , где гостеприимный дом Сам выставлял на жертву мать семейства, Чтоб худшего насилья избежать. Все эти были первые по силе И по значенью; прочих было б долго Перечислять, хоть слава их была Обширна. Были между ними боги Ионии, которым поклонялось Иаваново потомство [28] (хоть моложе Они считались, чем Земля и Небо, Их славные родители), – Титан, Перворожденный Неба, с необъятным Своим потомством, первенства лишенный Сатурном, младшим братом; а Сатурна Лишил престола сын его и Реи, Юпитер, как сильнейший; захватив Престол, один стал царствовать Юпитер. Сперва на Крите только и на Иде Их знали; после выбрали они Себе вершину снежную Олимпа И правили в средине атмосферы, Не поднимаясь выше в небесах. Они царили и в ущелье Дельфов, В Додоне и во всей земле дорийской; Другие же с Сатурном-стариком Оттоль за Адриатику бежали, Чтоб в Гесперийских жить полях иль дальше – У кельтов, вплоть до крайних островов.

Аония – гористая часть Беотии – страны в Северной Греции.

Бриарей – в греческой мифологии один из сторуких великанов с пятьюдесятью головами, воевавших с олимпийскими богами.

Тифон – гигантское чудовище, сын Геи и Тартара, со ста змеиными головами, воевавший с Зевсом; олицетворение жгучего, бурного вихря.

Тарс – город в Киликии (одна из областей Малой Азии).

Левиафан – чудовище, упоминаемое в Книге Иова (40: 20).

Пелор – мыс на Сицилии, ныне Capo di Faro.

…подобно тосканскому искуснику… – имеется в виду Галилей.

…С высот Фьезолы или из Вальдарно… – местности поблизости Флоренции.

Валамброза – тенистая долина в Тоскане, недалеко от Флоренции.

Орион – название одного из созвездий, заимствованное из греческой мифологии. Орион был гигантом-охотником, убитым богиней Артемидой (Дианой).

Бузирис – египетский фараон, при котором произошел Исход евреев из Египта.

Гесем – область в Египте, где жили израильтяне во время своего первого пребывания в этой стране (Книга Бытия, 46: 28).

Воители, Князья, Державы, Власти – чины ангельской иерархии, подробное изложение которой имеется в сочинениях Дионисия Ареопагита.

…Амрамов сын… – Моисей – сын Амрама из колена Левиина.

Молох – бог аммонитян.

Хамос – бог моавитян, соответствующий Приапу римлян.

…Ваала или Астарета имя носили… – Ваал и Астарет – боги финикиян.

Астарта – богиня луны, соответствовавшая отчасти Афродите греков.

Женолюбивый царь – Соломон.

Таммуз – сирийский бог, соответствовавший Адонису греков.

Дагон – бог филистимлян.

Риммон – сирийский бог (Четвертая книга Царств, глава 5, где рассказывается история Неемана, передавшего свою проказу Гиезию, слуге пророка Елисея).

Гор, Изида, Озирис – египетские божества.

Царь мятежный – Иеровоам – вождь десяти колен Израилевых, возмутившийся против иудейского царя Ровоама, сына царя Соломона. Первый израильский царь.

Велиал – языческий еврейский бог, имя которого означает «погибель» или «негодность».

Содом – в Библии город, уничтоженный за грехи (Книга Бытия, глава 19).

Гибея, или Гива – город в Палестине, где родился Саул (Книга Судей, глава 19), жители которого предавались такому разврату и содомии, подобных которым «не бывало и не видано было».

…боги Ионии, которым поклонялось Иаваново потомство… – Боги Ионии – греческие боги. Согласно древнееврейской традиции, родоначальником ионийцев, населявших Аттику и побережье Малой Азии, был Иаван, внук Ноя, четвертый сын Иафета.

Пришли они и многие другие, Потупив грустно взоры; но в глазах У них все ж искра радости мелькала: В Вожде своем не видели они Отчаянья, – потерю сознавая, Не потеряли все ж самих себя. Он это видел, и хоть тень сомненья Слегка скользила на его лице, Но, гордости привычной вновь набравшись, Цветистой речью, более достойной По внешности, чем сущностью своей, Он постарался их испуг рассеять И мужество искусно возбудить. Затем поднять немедленно велел он При звуках труб военных и рожков Могучий стяг свой боевой; гордился Высокой честью быть знаменоносцем Азазиил, высокий Херувим. И вот с древка блистательного знамя Он развернул; взвилось оно, сверкая, Как метеор, по ветру развеваясь, Богатое каменьев драгоценных Обилием и золотым шитьем, Изображавшим славу и трофеи Бессмертных Серафимов; в это время Металла звуки трубные гремели. Все войско испустило громкий крик, Торжественно потрясший своды Ада И вне его заставивший дрожать Все царство древней Ночи и Хаоса. И в этот же момент сквозь адский мрак Взвилось знамен блестящих десять тысяч, Переливавших яркими цветами, И вслед за ними вырос копий лес, И шлемов тьмы несметные явились, И стройно щит теснился ко щиту В неизмеримом множестве. Фалангой Сомкнувшися, идут они при звуках Дорийского мотива флейт и нежных Гобоев – дивной музыки, какая Героев древних в битве вдохновляла, Внушая им не бешеную ярость, А доблесть лишь сознательную: смерть Тогда была им не страшна, и бегства Иль отступленья не было для них; Была в ней сила также и к смягченью Торжественной мелодией своей Мятежных дум, тревог, печали, скорби У смертных и бессмертных. Так, дыша Единой силой, думою единой Объяты, молча двигались они При звуках флейт, смягчавших сладким пеньем Им боль шагов по раскаленной почве. И вот они все стали перед ним Щетинистым и грозно длинным фронтом, Как старые бойцы, блестя оружьем, В порядке строгом копий и щитов, И ждут вождя могучего команды. Испытанным он оком их обвел, И рассмотрел всю массу мощной рати И всех ее частей расположенье, Божественный их облик и осанку, И наконец число их сосчитал, И гордостью его взыграло сердце И подкрепилось видом этих сил. С тех пор как люди созданы, не видел Никто еще таких огромных полчищ, Которые, в сравненьи с этой ратью, Не походили б на полки пигмеев, Когда-то воевавших с журавлями, Хотя бы вся гигантская толпа Из Флегры [29] , и герои Илиона И Фив, и все союзные их боги Соединились, и примкнули б к ним Все те, которых сказки и романсы Об Утеровом сыне [30] воспевают, И с ними храбрых рыцарей Британских И Арморийских славный круг [31] , и все – Неверные иль христиане, – в битвах Турнирных знаменитые в Дамаске, Иль в Аспрамонте, или в Монтальбане, В Марокко, в Трапезунде, или те, Которых войско выслала Бизерта От африканских берегов, когда Великий Карл и все его вельможи При Фонтарабии разбиты были. Вся эта рать, столь славная, сильней И доблестней всех смертных без сравненья, Смотрела все ж на грозного Вождя Со страхом и почтеньем; он, всех выше По облику и по осанке гордой, Стоял подобно башне. Лик его Еще не вовсе потерял сиянье Природное свое; в нем виден был Еще Архангел прежний, хоть отчасти Его уж слава потемнела. Солнце Так при восходе смотрит сквозь туман На горизонте или при затменьи, Покрыто лунным диском, тускло светит На половину лишь земного шара И призраком зловещих перемен Царей пугает. Так, хоть помраченный, Архангел все же ярче всех сиял; Лицо его, однако, сохраняло Глубокие рубцы от страшных молний, А щеки побледнели от забот; Но под бровями с гордостью упорной, С неукротимым мужеством и жаждой Отмщения суровые глаза Смотрели, хоть сквозили в них невольно И угрызенья совести, и жалость К собратьям – иль к сопутникам, вернее, По преступленью, – к тем, кого он видел Иными в дни блаженства, осужденным Теперь навек за это соучастье. Мильоны духов по его вине Отныне милость Неба потеряли, Извергнуты за дерзостный мятеж От вечного сиянья; хоть и твердо Они держались верности ему, Но слава их небесная померкла. Так смотрят дубы гордые в лесах Иль горные, в могучей силе сосны, Когда огонь небес их опалит: Хоть все еще высокие, с сожженной Вершиною стоят стволы нагие На почве обгорелой. Он дал знак, Что будет речь держать; они же, сдвоив Ряды свои, крыло к крылу, стеснились И обступили близко полукругом Его и всех вельмож его в безмолвном Вниманьи. Трижды речь он начинал, И трижды, несмотря на гнев надменный Вдруг вырывались слезы у него, Какими могут Ангелы лишь плакать. Но наконец, хоть вздохи прерывали Слова его, они нашли свой путь. «О вы, бессмертных Духов мириады! Вы, Силы необорные, кого Мог побороть один лишь Всемогущий! Наш бой был не бесславен, хоть исход Ужасен был, чему свидетель грустный И место, где находимся мы ныне, И страшная в самих вас перемена, Которую мне больно и назвать! Какая сила мысли предсказала б, Предвидела б, могла бы опасаться, Хотя б была углублена всем знаньем В былом и настоящем, чтобы сила, Увы, такого множества богов, Стоявшая так крепко, как стояли Вы все, могла бы быть побеждена? Кто и теперь, и после пораженья, Не верил бы, что эти легионы Могучие, несметные, которых Изгнание опустошило Небо, Вновь не могли б восстать, подняться снова И родиной своею овладеть? Что до меня, то жители все Неба Свидетели – обманывал ли я Надежды их советом неудачным Иль бегством пред опасностью? Но Тот, Кто царствует один теперь на Небе, На Троне безопасно восседал, Поддержанный своею древней славой, Согласием всеобщим иль привычкой; Свое величье Он являл пред всеми, Но силу всю Свою от нас скрывал; И мы ее изведать попытались, И это нам паденье принесло. Теперь Его могущество мы знаем И также знаем силу всю свою; Теперь Его нам вызывать не нужно, А если нас на новую войну Он вызовет, не нужно нам бояться. Итак, отныне лучшее для нас – Намеренья свои хранить безмолвно И достигать обманом иль коварством Того, чего дать сила не могла. Тогда в конце концов Он убедится, Что тот, кто силой победил врага, Лишь победил его наполовину. Возможность есть, что новые миры Пространство породит; об этом слухи Не раз уже носились в небесах: Молва гласила, что давно намерен Он их создать и новый род созданий Там поселить, которых будет Он С особенным вниманием лелеять И охранять их, как сынов Небес. Туда, быть может, хоть из любопытства, Придется сделать первый наш набег, Иль, может быть, еще в иное место. Ведь эта бездна адская не может Небесных Духов вечно заключать В плену, и эта тьма не может вечно Висеть над нами здесь. Но эти мысли Должны мы зрело обсудить. Исчез Навеки мир; кто может о смиреньи Здесь говорить? Итак война, война, Открытая иль тайная, навеки!» Так он сказал; и чтобы подтвердить Слова его, сверкнули миллионы Мечей огнистых, быстро извлеченных От бедр могучих Херувимов. Блеск Внезапно Ад весь озарил. Свирепо Всевышнему они грозили; гордо Мечами, крепко сжатыми в руке, О звонкие щиты они стучали И раздавался грозный шум войны, Бросая вызов ввысь, до сводов Неба. Неподалёку там была гора; Ее вершина грозно изрыгала Огонь и клубы дыма, а все скаты Покрыты были коркою блестящей – Знак верный, что скрывалась в той горе Руда металлов, порожденье серы. Туда спешит, от прочих отделясь, Крылатая толпа, уподобляясь Саперам, что с лопатой и киркой Пред королевским войском поспешают Прорыть траншеи в поле или валом Весь лагерь обнести. Их вел Маммон [32] , Всех менее возвышенный из духов, Которые отпали от Небес; Еще когда он в небе жил, все долу Склонял свои он взоры, восхищаясь Богатствами небесной почвы, златом, Ногами попираемым, охотней, Чем радостью Божественных видений И чем-либо высоким и святым. Он был виной, что по его внушенью Впервые люди стали раздирать Земную грудь рукою нечестивой И матери-земли святые недра Преступно осквернили грабежом, Ища сокровищ, коим лучше было б Остаться там сокрытыми от нас. Так и теперь ведомая им банда Широкую раскрыла вскоре рану В горе и жилы злата обнажила. Пускай не удивляется никто, Что Ад хранит богатства: эта почва Всего благоприятней для того, Чтоб в ней тот яд родился драгоценный. Здесь видеть бы могли все те, кто гордо Готовы смертных подвиги хвалить И с восхищеньем говорить охотно О Вавилоне и царях Мемфисских, Как величайших памятников слава, Вся сила, все искусство их творцов Превзойдены легко и быстро были Отверженными Ангелами: в час, В единый час создать они успели, Что люди бы едва ли в целый век Работы неустанной сотворили Трудами рук бесчисленных. Одни Построили ряд келий по равнине, Под каждую был проведен канал Из озера, и в нем огонь тек жидкий; Другие с удивительным искусством Формировали грубую руду По всем сортам, снимая пену шлаков; А третьи быстро вырыли в земле Различнейшие формы и сумели Все полости и все их уголки Наполнить разом пламенною массой, Из келий проведенной. Так в органе Единым дуновением мехов Все трубы, наполняясь, звучно дышат. И вот восстало быстро из земли, Как испаренья ввысь восходят, зданье Громадное при гармоничных звуках Симфоний сладких и при пеньи нежном; То был высокий храм, вокруг него Пилястры и дорийские колонны С прекрасным архитравом золотым, Карнизами и фризами резными. Он пышно разукрашен был, а крыша Из золота чеканного была. Ни Вавилон, ни сам Каир великий В дни славы и величья своего Такого зданья не имели, чтобы Там поселить Сераписа [33] иль Бела [34] , Богов своих, иль трон царей поставить, Как ни старались роскошью своей Египет и Ассирия друг друга Затмить. Стоял величественный храм В своей могучей высоте, а двери Вдруг распахнули бронзовые крылья, Чтоб показать внутри его обширность И совершенно гладкий ровный пол. С высоких сводов, магией искусной Подвешены, сияли сотни ламп, Как звезды, и светильники сверкали, Питаемые нафтой и асфальтом, И разливали свет, как бы с Небес. Туда поспешно вся толпа стремится, Изумлена; одни дивятся храму, Другие громко воздают хвалу Строителю. Он был давно известен На Небесах – художник дивный, много Воздвигнувший роскошных, пышных храмов, Где Ангелы-властители царили, На тронах восседая, как князья: Сам Царь Царей их одарил той властью, Чтоб каждый в иерархии своей Блистательными воинствами правил. По имени известен он был также В Элладе древней; имя Мульцибера [35] В Авзонии [36] присвоили ему, Где миф сложился о его паденьи С Небес: повествовали, что Зевес, Разгневанный, столкнул его с хрустальных Зубцов небесной крепости, – и вот С утра и до полудня, от полудня До вечера росистого летел он Весь долгий летний день, к закату ж солнца Скатился, как падучая звезда, На Лемнос, остров на Эгейском море. Так говорит тот миф, но это ложь: Он пал гораздо раньше, вместе с войском Мятежников; ему не помогло Его искусство строить башни в Небе, Не помогли машины все его: Он сброшен был стремглав со всей толпою Искусников своих с высот небесных, Чтоб продолжать строительство – в Аду. Меж тем вокруг крылатые герольды По повеленью высшего владыки Торжественно гласят при звуках труб Призыв по войску на совет великий, Который должен вскоре состояться В роскошном Пандемонии [37] , отныне Возвышенной столице Сатаны И всех его князей. От всех отрядов, От каждой части войска в тот совет Достойнейших по выбору иль чину Зовут они; и вот явились сотни И тысячи; несметная толпа Кишит вокруг; набиты ею входы И портики широкие и все Обширное пространство в самом храме, Подобное арене состязаний, Когда на ней цвет конницы неверных, Вооружась, пред ложею султана Друг другу вызов шлет на смертный бой Иль ловкостью в метаньи копий спорить. И в воздухе кишит толпа густая И раздается свист и шелест крыл. Так пчелы в дни весны, когда восходит Превыше Тавра [38] солнце, высылают Бесчисленный народ свой молодой, Который собирается над ульем Кистями, иль меж цветов росистых Снует, иль на доске толпится гладкой, – И та доска является предместьем Соломенной их крепости; покрыты Цветочной пыльцой новой, обсуждают Они дела здесь общины пчелиной. Так Духи, рея, в воздухе толпились; Но прозвучал сигнал – и вдруг – о чудо! Те, кто еще сейчас казались ростом Громаднее гигантов всех земных, Вмиг съежились и карликами стали И без числа столпились в тесном месте, Подобно тем пигмеям [39] , что живут У гор Индийских, иль прекрасным эльфам, Которые в полночный час свершают Пиры свои иль праздники, толпясь Вблизи ручья иль на лесной опушке; Порой их видит – наяву иль в грезах – Крестьянин запоздалый в час ночной, Когда над нами, как судья безмолвный, Сияет месяц, бег свой приближая К Земле; весельем радостным и пляской Прелестною они его пленяют И музыкой его чаруют слух, И сердце бьется у него невольно И радостью, и страхом вместе с тем. Так Духи бестелесные сумели Свой колоссальный образ сократить И через это все вместились в зале Подземного дворца. Вдали от прочих, Свой прежний рост и образ сохранив, Главнейшие вожди из Серафимов И Херувимов пышно восседали, Образовав особый тесный круг, На тронах золотых, как полубоги, До тысячи числом. На миг настало Молчанье, был прочтен привет всеобщий И начался великий их совет.

Флегры – город в Македонии, место, где, по преданию, гиганты воевали с богами, поставив гору Оссу на Пелион.

Утеров сын – Артур, мифический британский король, сын Утера.

…рыцарей Британских и Арморийских славный круг… – рыцари Круглого стола.

Маммон (Маммона) – арамейское слово, обозначающее «богатство», в таком смысле употребляется в Новом Завете; персонифицировался до Мильтона.

Серапис – египетский бог, почитавшийся в виде быка Аписа.

Бел – ассирийский царь, сын Немврода, впоследствии обожествленный.

Мульцибер – то же, что римский Вулкан или греческий Гефест, – бог огня и обработки металлов; Зевс сбросил его с неба за то, что он вступился за свою мать Геру в споре с царем богов; он упал на остров Лемнос и ушибся при этом так, что остался хромым.

Авзония – поэтическое название Италии по имени древнего народа авзонов, жившего на юго-западе Апеннинского полуострова.

Пандемоний – собрание демонов, подобно Пантеону (Pantheon) – собранию богов.

Тавр – горный хребет в Малой Азии.

…Подобно тем пигмеям… – древние верили в существование особой человекоподобной расы карликов – пигмеев, которые, по представлению одних, жили в Индии, по других – в Эфиопии.

Книга вторая

Содержание

В начале совещания Сатана ставит вопрос, следует ли решиться на новую битву для обратного завоевания Неба. Одни одобряют войну, другие – против; предпочтение отдается третьему предложению, уже ранее упомянутому Сатаной, – расследовать правильность Небесного пророчества или предания относительно нового мира и нового рода созданий, равных Ангелам или лишь немного менее совершенных, которые должны были быть сотворены к этому времени. Возникают сомнения, кого бы послать на столь трудные поиски. Сатана, как верховный вождь, берет лично на себя это путешествие, предложение его встречено почестями и всеобщим одобрением. Совет, таким образом, кончается; Демоны избирают себе разные пути и занятия, сообразно своим наклонностям, чтобы скоротать время до возвращения Сатаны. Этот последний, начав свое путешествие, приходит к дверям Ада, которые находит запертыми, и при них – двух стражей. Стражи наконец открывают ему двери, причем обнаруживается громадная пропасть между Небом и Адом. Изображаются трудности перехода этой бездны; Сатану направляет Хаос, господствующий над нею, к искомому новому миру.

На троне пышном, царственном, далёко Превосходившем роскошью своей Великолепье Ормуза [40] иль Инда [41] И все обилье золота и перлов, Которое без счета изливает Восток богатый щедрою рукой На варварских царей своих, надменно Сидел, всех выше, Сатана, – отличье Печальное он это заслужил. От страшного отчаянья возвышен До торжества, о коем не мечтал, – Теперь уж он и этим недоволен, Стремится выше, ненасытно хочет Вести он с Небом тщетную войну. Не научен жестокой неудачей, Он в гордости такую речь держал: «О божества небес! Державы, Власти! Я убежден, что нет той страшной бездны, Которая могла бы поглотить И удержать в себе навеки силу Бессмертную, хотя б она была Побеждена, – а потому надеюсь, Что Небо не потеряно для нас. Поднявшись из печального паденья, Покажется еще славнее доблесть Небесная, еще грозней, чем если б Того паденья не было; итак, В себя должны мы верить, не страшиться, Что вновь удар судьбы постигнет нас. Что до меня, то, по законам Неба, Я искони был предводитель ваш, И выбором свободным это званье Мое вы укрепили, а к тому Прибавились еще мои заслуги В совете и в бою: по крайней мере, Свою утрату этим я покрыл И укрепился тем прочней на троне По общему согласью, и притом Вне зависти. Когда мы жили в Небе, То положенье высшее, которым Достоинство отмечено, могло б Причиною быть зависти для низших; А здесь, где место высшее лишь ставит Всех ближе под удары Громовержца, Как крепость, защищающую вас, И повод к высшей доле вечной скорби, – О зависти возможно ль говорить? Здесь нет Добра, которое могло бы Быть поводом к борьбе, а потому Ни партий, ни борьбы здесь быть не может; Никто искать не станет старшинства В Аду; никто, имея только долю Мучения, не будет столь тщеславен, Чтоб большего мучения искать. Имея эту выгоду союза Прочнейшего, и твердого согласья, И крепкого доверия, теперь Еще скорее можем мы, чем в Небе, Потребовать наследственных прав наших, И на успех надеяться скорее Мы можем здесь, чем было это там, Где было обеспечено нам счастье. Но надлежит теперь нам обсудить, Что лучше, чтоб достигнуть нашей цели: Открытую ль войну нам повести Иль обратиться к скрытому коварству? Кто может дать совет, пусть говорит!» Так он сказал, и встал Молох немедля, Могучий царь со скипетром, – сильнейший И самый смелый из борцов, что в Небе Сражались; после страшной битвы той С отчаянья он стал еще смелее. Он думал, что Предвечному по силе Он равен и скорей бы согласился Совсем не быть, чем быть слабей Его. Отдавшись этой мысли, позабыл он Страх перед всем – пред Богом, перед Адом Иль что быть может худшего. Он молвил: «Я – за войну открытую! Хитрить Не мастер я – не похвалюсь я этим; Хитри, кто в том нуждается; притом же Лишь вовремя полезна хитрость нам, Но не теперь. Пока хитрить мы будем, Ужели миллионы, что здесь ждут, В вооружении полном, знака к битве, Томиться будут в праздном ожиданьи, Как беглецы Небес, за свой приют Приняв беспрекословно эту яму Позорную – тюрьму, в которой мы Заключены велением тирана, Лишь потому царящего над миром, Что терпим мы Его? Нет, предпочтем, Вооружась огнем и гневом Ада, Немедленно, с неодолимой силой Напасть на крепость вышнюю Небес; Мученья наши обратим в оружье Ужасное, Мучителю назло, Чтоб Он, навстречу грому всемогущих Своих орудий, слышал адский гром; Чтоб молниям Его навстречу грозно Сверкал огонь наш мрачный, поражая Ряды покорных Ангелов Его; Чтоб был и самый Трон Его высокий Забрызган серой Тартара горючей, Которой Он придумал мучить нас! Но, может быть, покажется путь этот Чрезмерно трудным и крутым – подняться Открыто против высшего Врага? О, пусть, кто это скажет, поразмыслит, – Коль скоро он еще не усыплен Зловредной влагой озера забвенья, – Что к родине своей стремимся мы Движеньем, нам присущим по природе, А нисхожденье с Неба и паденье Противны ей. Не чувствовали ль мы Еще недавно, яростно теснимы Врагом, сломившим наш разбитый строй И гнавшим нас до этой страшной бездны, С каким мы принужденьем и трудом Спускались вниз? Тем легче нам подняться! Иным, быть может, страшно за исход Попытки нашей: думают, что если Мы вызовем сильнейшего врага На новый бой, то гнев Его изыщет Еще иную, худшую нам кару, – Как будто кара хуже есть, чем Ад! Что может быть ужасней пребыванья Здесь, в этой тьме, в изгнанье от блаженства, В глубокой бездне горести и бед, Где мучиться в огне неугасимом Должны мы без надежды, без конца, Быть ярости Его рабами вечно, Бича неумолимого ударов Ждать ежечасно? Что же претерпеть Еще мы можем худшего, – иль разве Погибнуть, уничтожиться совсем? Чего же мы боимся? Почему же Колеблемся Его мы довести До крайности во гневе? Разъяренный, Быть может, нас Он вовсе истребит И уничтожит даже сущность нашу, – По мне, такой исход все ж был бы лучше, Чем вечное несчастье бытия. А если нет и если сущность наша Действительно божественна, бессмертна И не престанет ввек существовать, То ничего мы потерять не можем. По опыту мы знаем, что довольно Есть сил у нас, чтоб потревожить Небо; Так будем же набегами грозить Во все века престолу роковому: Пусть это не победа – так хоть месть!» Окончил он и замолчал угрюмо; В глазах его отчаянное мщенье Сверкало, страшной битвой угрожая, Для всех опасной, кто слабей, чем Бог. Но вот с противной стороны поднялся, Чтоб возразить Молоху, Велиал. Он видом был приятнее и мягче, Чем тот, и был прекраснейший из всех, Кого лишилось Небо: был он создан, Казалось, для высоких, славных дел, Для высшего достоинства; но лживо В нем было все и пусто; с языка Мед капал у него; он мог дурное В разумнейшем представить виде; лучший Совет он мог испортить, исказить, Затем что мысли низменны в нем были: В пороке он искусен был, в делах же Возвышенных ленив и боязлив. Но ухо он умел ласкать словами И вкрадчиво так начал речь свою: «Я был бы очень за войну, о князи, И в ненависти к нашему Врагу Ни от кого я не отстал бы, если б То, что приводят здесь как главный довод, Чтоб нам начать немедленно войну, Мне не казалось доводом обратным, Не заключало б в сущности своей Зловещего для нас предположенья. Когда тот самый, кто в делах войны Здесь выше всех, исполнен недоверья К тому, что он советует, в чем прочих Он превосходит, мужество свое Лишь на слепом отчаяньи готовый Обосновать и ставя высшей целью Уничтоженье наше после некой Ужасной мести, – что сказать об этом? Во-первых, в чем же будет эта месть? Ведь нам известно, что все башни Неба Полны отважных часовых и к ним Нам невозможно подойти; притом же Расположились лагерем вокруг Всей нашей бездны вражеские рати Иль реют вкруг на сумрачных крылах И вдаль и вширь по царству вечной ночи, И мудрено застигнуть их врасплох. А если бы мы силой попытались Пробить себе дорогу и весь Ад Восстал за нами в возмущеньи мрачном, Чтоб помрачить Небес чистейший свет, То Он, великий Враг наш, недоступный Вреду и порче, на своем престоле Сидел бы все ж, ничем не осквернен, А ткань эфира, запятнать которой Ничем нельзя, извергла б из себя Все наше зло – очистилась бы сразу От низкого огня. Отражены, В отчаянье мы впали бы навеки. Советуют нам приложить все силы, Чтоб всемогущий Победитель наш Был до того разгневан, что навеки Покончить с нами захотел бы; в этом Мы будто бы найдем себе утеху. Печальная утеха! Кто из нас Захочет прекратить существованье Разумное свое, хотя б оно Исполнено мучений вечных было? Как? Уничтожить ум наш, наши мысли, Которые пронизывают вечность, Чтоб навсегда исчезнуть, поглотиться В обширных недрах первородной Ночи, И смысла, и движения лишенной? Но пусть за благо это мы сочтем: Кто ж может знать наверно, без сомненья, Что гневный Враг наш может это благо Нам дать иль дать захочет нам его? Сомнительно, чтоб мог его Он дать нам, Но никакого нет сомненья в том, Что не захочет Он, столь мудрый, сразу Излить весь гнев свой: не настолько Он Бессилен и не так недальновиден, Чтоб волю Он врагов своих исполнил И весь исчерпал гнев свой, если может Карать их этим гневом без конца. Те, кто к войне нас побудить желает, Нам задают вопрос: что медлим мы? Ведь мы в тюрьме заключены, разбиты, Осуждены на вечные мученья; Итак, что б мы ни сделали теперь, Что худшего еще случиться может, Что злейшего мы можем претерпеть? Как! Разве это худшее, что может Случиться, если мы сидим, как здесь, В вооруженьи полном и в совете? Когда стремглав летели мы сюда, Гонимы, поражаемы ужасным Небесным громом, и молили бездну Укрыть нас, – разве было нам не хуже? Тогда казался этот самый Ад Убежищем для наших ран! В оковах В пылающем мы озере лежали, – Конечно, хуже было нам тогда! А если, снова пробудясь, дыханье, Которым страшный пламень тот зажжен, Его раздует с семикратной силой И нас совсем утопит в том огне? Что, если отдыхающее мщенье Поднимет снова огненную руку, Чтоб мучить нас? Что, если грозный Мститель Для этого все средства пустит в ход, Со сводов Ада пламени потоки На нас польются, и дрожать мы будем, И этот свод обрушится на нас? И вот мы, после храброго воззванья И ободренья к доблестной войне, Лишь попадем все в вихрь огнистой бури, И каждого из нас она швырнет И пригвоздит к утесу иль утопит Навек в цепях, в кипящем океане, И без конца мы будем там стонать, Заброшены, забыты, сожаленья Ни в ком не возбуждая, без надежды Столетья за столетьями томясь. Ужель не хуже будет нам, чем ныне? Итак, свой голос подаю я против Войны: открытой, тайной – все равно. Что может сделать сила или хитрость И кто возможет обмануть Того, Чье око видит все единым взглядом? Взирает Он с небесной высоты На эти наши праздные попытки, И видит, и осмеивает их. Он столь же всемогущ, чтоб нашей силе Противостать, сколь мудр, чтоб наши ковы Расстроить все. Что ж, скажут, так должны Мы жить здесь в этой низости, мы, племя Небесное, должны сносить, терпеть, Чтоб попирали нас в изгнанье гнусном, Мученья все нести, всю тягость уз? Что ж делать, – на мой взгляд, все ж это лучше, Чем худшее; так неизбежный рок Велит нам, так желает Всемогущий; То воля победителя… Страдать И действовать – на то и на другое В нас сила одинаковая есть, И я считаю, что закон, который Устроил это, не несправедлив. Рассчитывать на это надлежало Нам сразу, если были мы умны, Когда в борьбу вступили с столь великим Врагом и столь неверен был успех. Смешно мне, если те, кто в битве смелы И храбры, неудачу потерпев, Трепещут и пугаются последствий, Известных им заране, – не хотят Терпеть изгнанья, мук, цепей, позора – Всего, что победитель повелит. Таков теперь удел наш; если будем Его спокойно мы переносить, Всевышний Враг со временем, быть может, Свой гнев умерит; столь далек от нас, Быть может, нас Он вовсе позабудет, Коль раздражать не станем мы Его, Иль наказанье, что несем мы ныне, Достаточным сочтет; огонь свирепый Тогда ослабнет, если Он не будет Его своим дыханьем раздувать. Природа наша чистая, быть может, Преодолеет силу испарений Зловредных иль привыкнет их сносить, Не чувствуя; иль, может быть, с теченьем Времен она изменит весь свой склад, Ей страшный жар родным, потребным станет И боли ей не будет причинять; Тот ужас, что теперь нас окружает, Нам станет мил, тьма светом будет нам; И мало ль что еще надежда может Нам принести в бегущих вечно днях Грядущего, какие перемены Нам могут предстоять еще! Теперь Наш жребий – Зло в сравненьи с прежним счастьем, В сравненьи ж с худшим он для нас – Добро, – Конечно, если на себя мы сами Не пожелаем худшего навлечь».

Ормуз – древний город, стоявший некогда на одноименном острове в Персидском заливе.

Инд – здесь, очевидно, имеются в виду индийские государства, располагавшиеся вдоль берегов реки Инд.

Так Велиал, одев в покров разумный Слова свои, советовал собратьям Бесславное бездействие такое, Лень мирную – однако же не мир. И вслед за ним Маммон себе взял слово: «Цель наша – иль войной с престола свергнуть Небесного Царя, когда войну Признаем мы за лучшее, иль только Восстановить права, которых мы Лишились. Свергнуть мы Его лишь можем, Коль нам доставит вечная Судьба Какой-нибудь совсем особый случай И тяжбу нашу разрешит Хаос. Коль скоро нам на первое не стоит Надеяться, то и второе также Не нужно; что за место, в самом деле, В Небесном Царстве мы займем, коль скоро Всевышнего не одолеем мы? Допустим, что смягчит Он гнев Свой, всех нас Помилует, коль скоро подчиниться Ему мы клятву новую дадим; С какими же глазами нам придется Стоять пред ним смиренно, покоряясь Законам строгим, царствие Его В слащавых гимнах вечно славословить, По принужденью «аллилуйя» петь Пред Божеством Его, а Он, Владыка Наш ненавистный, будет восседать Торжественно на троне, обоняя Амброзии цветы и ароматы Жертв наших рабских алтарю Его? Вот тот удел, какой найдем мы в Небе, Вот радости, которые нас ждут! Сколь тягостно так проводить всю вечность В хвале и славословии Тому, Кого мы ненавидим! Нет, не будем Стремиться мы усильем невозможным Иль милостью, которой от Него Не можем мы принять, хотя бы в Небе, – Достичь опять блистательного рабства! Поищем своего в самих себе, Жить станем для себя своею силой, Свободны, никому не отдавая Отчета, хоть бы в этой глубине, И предпочтем суровую свободу Всей славы рабской легкому ярму! Величье наше возрастет тем больше, Чем больше мы сумеем обращать Ничтожное – в великое, дурное – В полезное для нас, несчастье – в счастье; Какое горе ни постигло б нас, Куда бы ни попали мы – повсюду Мы облегчим терпеньем и трудом Свои страданья. Тьмою нас пугают; Но разве Царь Небесный Всемогущий Сам часто не скрывается во тьме Меж туч густых, причем нисколько слава Его не помрачается, когда Он этой тьмою своей престол покроет, И гром грохочет глухо из нея, Собою гнев Владыки знаменуя, Уподобляя Аду Небеса? Как нашей тьме Он подражает, так же Его мы свету можем подражать: Пустыня эта скрытые богатства В себе таит – и золото, и перлы, А мы умом владеем и искусством, Которое поможет нам достичь Великолепья; чем же Небо лучше? Мученья наши в долготу времен, Быть может, станут нашею стихией; Огонь палящий, ныне нам столь тяжкий, Нам станет мягок и приятен; склад наш Изменится по складу всей среды, И мы мучений чувствовать не будем. Итак, все это клонится к тому, Чтоб мирное мы вынесли решенье, Установили здесь порядок свой И рассудили, как всего удобней Уладиться нам в бедствии своем, Сообразив, что мы такое сами И что нас окружает; о войне же – Все мысли отложить. Вот мой совет». Едва он кончил, как всеобщий говор Наполнил все собранье. Так утесы Во впадинах удерживают отзвук Шумящих ветров, долгую всю ночь Над морем бушевавших, а под утро Баюкающих тихо моряков, Которые, всю ночь не спав, заснули, В утесистом заливе бросив якорь И приютивши свой корабль иль лодку, От бури убежавшую. Так дружно Маммона речь приветствовали все, Одобрив им предложенное мненье, Что нужно мир хранить. Пред битвой новой Они дрожали больше, чем пред Адом: Такой внушил им ужас страшный гром И Михаила меч. Хотелось также Внизу свое им царство основать, Которое, возникнув осторожно, Могло бы стать с течением веков Соперником достойным царству Неба. Когда заметил это Вельзевул – Который, после Сатаны, всех выше Сидел, – поднялся с важным видом он И, встав, столпом казался государства; Глубокими чертами на челе Начертан у него был ум высокий, И о делах общественных забота И царственный совет в его глазах Светились; величавый и в паденьи, Стоял он, мудрый, крепкий, как Атлант [42] , Способный на плечах своих могучих Обширнейших монархий бремя несть. Его глубокий взор привлек вниманье И водворил повсюду тишину, Какая лишь господствует средь ночи Иль в полдень, в летний день. Он так сказал: «Престолы, Власти, Доблести эфира И отпрыски Небес! Ужель должны От титулов мы этих отказаться И называться впредь князьями Ада? Как будто склонен весь народ к тому, Чтоб нам остаться здесь, внизу, и царство Здесь новое создать. Но, без сомненья, Лишь потому об этом грезим мы, Что позабыли, что Владыка Неба Отвел нам это место как тюрьму, Совсем не как убежище от власти Его могучей, чтобы жили мы, От высшего суда Небес изъяты, И составляли заговор здесь против Его престола; нет – хоть и вдали, Держать Он нас желает в заключеньи Строжайшем, в обузданьи, неизбежном Для нас навек, как пленников Его; Поверьте, что и в высоте небесной, И в нашей бездне, первый и последний, Везде Он хочет царствовать один, И даже самой малой части царства Не даст отторгнуть нашим мятежом. Над Адом власть свою простер Он также, И скипетром железным здесь над нами Он властвует, как в Небе – золотым. Что ж мы сидим и праздно обсуждаем – Война иль мир? Была у нас война И поразила нас утратой страшной, Непоправимой; мира же никто Не предлагал ни на каких условьях И не просил; да и какой же мир Предложен был бы нам, порабощенным? Надзор суровый, вечные удары И кары произвольные! А мы – Каким Ему за то платили б миром? Посильною лишь ненавистью нашей, Враждой, упорством непреклонным, местью Хотя бы тихой, вечно замышляя, Как сделать, чтобы Победитель наш Плодов победы получил поменьше, Как можно меньше наслаждался б тем, Что причинил Он нам, чем мы страдаем! И к этому найдется случай нам, Причем ничуть предпринимать не надо Поход опасный к самым Небесам, Валам которых не страшна осада, Ни нападенье снизу. Нет, нельзя ли Полегче предприятье нам найти? Когда не лжет старинное преданье, Пророчество для жителей Небес, То существует место, мир особый, Счастливое жилище неких новых Созданий, коим имя – человек. Они подобны нам и, хоть и ниже По силе и достоинству, чем мы, Но более, чем мы, Тому любезны, Кто правит в Небе. Таковую волю Он громко объявил среди богов И подтвердил ее великой клятвой, От коей содрогнулся круг Небес. Направим же туда все наши мысли Чтоб изучить созданий, там живущих, – Какая сущность их, каков их склад, И чем одарены они, в чем сила И слабость их, и как на них напасть – Насильем или хитростью. Пусть Небо Закрыто нам и Вечный Судия Сидит себе спокойно в полной силе, Но это место, кажется, лежит К нам ближе, на окраине владений Его, и предоставлено защите Одних лишь обитателей своих. Здесь, может быть, внезапным нападеньем Каких-нибудь достигнем выгод мы: Огнем ли адским этот мир разрушим Иль сделаем его своим владеньем, Чтоб жителей младенческих изгнать, Как были с Неба изгнаны мы сами; Иль если не изгнать, то совратить, Привлечь на нашу сторону, чтоб Бог их Врагом их стал и собственной рукою, Раскаявшись, разрушил Сам Свой труд! Вот это – выше, чем простое мщенье! Вполне мы можем этим отравить Его восторг от торжества над нами, Себе ж доставить радость созерцаньем Его досады. Как Он огорчится, Когда Его любимцы полетят Стремглав, как мы, и проклянут природу Непрочную свою и хрупкость счастья, Увядшего столь быстро! Обсудите ж, Достойна ли попытка эта нас, Иль лучше нам сидеть во тьме и праздно О царствах здесь несбыточных мечтать!» Так Вельзевул сумел в словах искусных Свой дьявольский совет представить; правда, Мысль первая об этом Сатане Принадлежала; он ее отчасти Уж предлагал. Конечно, от кого ж Могла такая глубина коварства Происходить, как не от Сатаны, Виновника всех зол? Он в самом корне Хотел род человеческий сгубить И Землю с Адом в гибели всеобщей Смешать, назло Создателю. Однако Все это Зло служило лишь к тому, Чтоб славу Вседержителя возвысить. Отважный план понравился весьма Всем силам Ада: радость засверкала В глазах у них. И вот в согласье полном За этот план все голос подают. Тогда он встал и, речь возобновляя, Собранию сказал: «Синод богов! Вы рассудили правильно, достойно Закончили великий этот спор, – Достойно вас самих дела решили Великие, которые способны Когда-нибудь, наперекор судьбине, Нас вознести из бездны в высоту, Приблизив снова к прежнему жилищу; Быть может, там, по близости пределов Блистательных Его, вооружась В соседстве, мы благоприятный случай Найдем, чтоб снова в Небо нам проникнуть; Иль будем жить в ином удобном месте, Не лишены сияния Небес, Где луч востока нас от тьмы очистит И мягкий воздух нам рубцы залечит Глубокие от едкого огня, Дыша на них целительным бальзамом. Но ранее всего решить нам надо, Кого послать нам, чтобы отыскать Тот новый мир. В ком будет сил довольно, Чтоб испытать опасный этот путь В бездонной тьме пучины бесконечной, Сквозь мрак нащупать верную дорогу, Безвестную, иль, крылья распустив, Полетом пронестись неутомимым Над пропастью громадной, чтоб домчаться До острова счастливого? Какая Нужна здесь сила, сколько здесь искусства Потребно! И какой счастливый случай Здесь надобен, чтоб миновать удачно Густую сеть постов сторожевых И Ангелов бесчисленных избегнуть! Он должен быть здесь очень осторожен, И мы должны тем осторожней быть При выборе посланника: зависит Судьбы всей нашей тяжесть от него, В нем наша вся последняя надежда!» Сказал – и сел; и, вкруг водя свой взор, Он ожидал, чтоб кто-нибудь явился И возразил иль выразил согласье И на себя опасный опыт взял; Но все сидели молча, обсуждая В уме опасность подвига, и каждый В глазах другого свой испуг читал. Никто из самых первых и высоких Бойцов, недавно воевавших с Небом, Отважиться не мог, чтоб предложить Свои услуги или порученье Взять на себя и одному свершить Ужасный путь. Тут Сатана, чтоб славу Свою среди собратий вновь возвысить, Поднять до несравненной высоты, Спокойно встал и с гордостью монарха, В сознаньи высших сил своих, сказал:

Атлант – титан, сын Иапета, восставший против Зевса и осужденный в наказание поддерживать небо на своих плечах.

«Престолы эмпиреев, дети Неба! Недаром вас объяло, вижу я, Глубокое безмолвье и сомненье, Хоть и не страх: велик и труден путь, От адской глубины ведущий к свету; Крепка темница наша; круг огня, Грозящего пожрать нас, окружает Стеной девятикратной наш приют; А выход нам алмазными вратами Горящими закрыт. А если кто Пройдет чрез них, он встретит лишь пучину Глубокой ночи, вещества лишенной, Со всех сторон зияющей вокруг, Уничтоженьем бытия грозящей, Все поглотить стремящейся окрест. И если он в конце концов проникнет В какой-нибудь оттуда новый мир, Что ждет его в стране безвестной, кроме Опасностей лишь новых, от которых Избавиться – опять тяжелый труд? Но не по праву занял бы, о князи, Я этот трон высокий, не по праву Украшен был бы этой высшей властью, Вооружен могуществом столь славным, Когда бы то, что признано пригодным В собранье нашем общем, – будь оно Опасно или трудно в высшей мере, – Меня могло б хоть мало устрашить Иль помешать мне сделать этот опыт. Ужель, приняв высокий царский сан, Я от него не отказался б, если б Я уклонился от высокой доли, С опасностью и честью сопряженной? Вполне прилична доля та тому, Кто царствует; всех более достойна Того, кто выше всех превознесен. Идите же, Могущества и Власти, Гроза Небес, хотя и пали вы! Идите по домам – жилище это Должно ведь домом нашим быть, – старайтесь, Сколь можно, наши бедствия смягчить И сделать Ад, сколь можно, выносимым; Леченьем или чарами старайтесь Ослабить или обмануть страданья Ужасного жилища; будьте зорки На страже вечно бдящего врага; А я пойду один в края иные, Сквозь разрушенье общее искать Желанного нам всем освобожденья. Никто меня сопровождать не должен». Промолвив это, встал монарх и тем Предотвратил все возраженья. Мудро Он поступил: когда б он так не сделал, Возможно, что, узнав его решенье, Другие из вождей могли б свои Услуги предложить (наверно зная, Что их никак не примут), вызываясь На то, чего страшилися сперва; Тогда они соперниками стали б Ему во мненьи многих, получив Ценой дешевой славу, для которой Он должен был так страшно рисковать. Они, однако, больше, чем попытки Отважной этой, голоса боялись, Которым Вождь им это запретил. И вот они, с ним вместе, дружно встали, И грозный шум от этого вставанья Был грому отдаленному подобен. С благоговеньем низко перед ним Они склонились, чтя его, как Бога, Превознося, как Вышнего Небес; Не преминули также благодарность И удивленье выразить ему За то, что он для общего спасенья Своим решился благом пренебречь. Как видно, даже и у падших Духов Угасла добродетель не совсем; Пусть это знают те дурные люди, Которые гордятся на Земле Свершенными делами ради славы Иль честолюбья, прикрывая только Их внешним блеском ложного усердья. Так кончился сомнительный совет Сил темных: восхищались несравненным По доблести вождем своим они. Так, если тучи мрачные, поднявшись С высоких гор, в то время как заснул Холодный ветер северный, покроют Свод ясный неба и грозят земле, Закутанной во мрак, дождем иль снегом, – Вдруг к вечеру сияющее солнце Проглянет между них косым лучом, И оживают тихие поляны, Вновь раздаются птичьи голоса, Мычат стада от радости и снова Полны веселых звуков холм и дол. Стыдитесь, люди! С дьяволами Дьявол Живет в согласье; только человек, Единственный из всех разумных тварей, Враждует вечно с прочими людьми, Хоть не лишен надежды он на милость Небесную! Бог мир хранить велит, А люди вечно ненавистью пышут, Враждуют меж собой, ведут борьбу, Кровавые заводят вечно войны, Опустошают землю, чтоб друг другу Вредить, хотя к согласью побудить Могло б их то, что человек имеет В Аду врагов довольно, чьи стремленья И день и ночь бедой ему грозят. Итак, совет Стигийский разошелся. Все преисподней главные князья Шли вместе, и меж них – их вождь великий. Он мог, казалось, быть один из всех Соперником Небес, в Аду ж являлся Он грозным повелителем; великой Он окружен был пышностью и Богу Своим величьем подражал; вокруг Теснилась свита гордых Серафимов [43] , Блистательных, в вооруженьи грозном. И вот они велят о результате Великого совета трубным звуком Торжественно везде оповестить; По направленью четырех всех ветров Поспешные четыре Херувима [44] Несутся, трубы приложив к устам, Герольды ж весть народу объясняют; По всей громадной бездне вдаль и вширь Разносится она, и, оглушая, Грохочет всюду одобренья крик. Им на душе как будто легче стало; Обманчивой утешены надеждой, Расходятся их полчища, и все Идут своей особою дорогой, Куда кого наклонности ведут, Иль грустный выбор направляет, чтобы Рассеять дум печальных вечный бег И скоротать часы тоски невольной, Пока вернется их великий вождь. Одни в равнине бродят, а другие Парят на крыльях в воздухе иль в быстрый Пустились бег, как в играх Олимпийских Иль на полях Пифийских; третьи ловко Коней смиряют гордых или мчатся В ристалище на пышных колесницах; Другие стали в грозный строй, бригады Образовав. Так, чтоб предостеречь Чрезмерно гордый город, посылает Судьба на небе знаменье порой: Является войны виденье в тучах, Идут полки в нависших облаках, А перед ними рыцари несутся Воздушные и копьями грозят Друг другу и, сшибаясь, легионы Мешаются, и жаркий бой кипит От края и до края небосвода. Иные, будто бешенством Тифена [45] Объятые, рвут горы и холмы, Иль в воздухе несутся шумным вихрем: Едва выносит бурю эту Ад. Так некогда Алкид [46] , идя, увенчан Победой, из Эхалии [47] , надел Отравленный наряд и, мучим болью, Рвал сосны фессалийские с корнями, Лихаса же с вершины Эты в море Эгейское швырнул. Другие, нравом Спокойнее и мягче, удалясь, В долине тихой сели, воспевая По-ангельски, при звуках многих арф Свои дела геройские и горе Паденья после битвы неудачной, И жалобно пеняли на Судьбу, Которая над доблестью свободной Случайности иль силе власть дает. Хоть песня та хвалой односторонней Превозносила только их самих, Но дивною гармонией своею (Как может быть иначе, если Духи Бессмертные поют?) она весь Ад К себе невольно привлекла: стеснилась Вокруг толпа и слушала. Другие Приятною беседой утешались (Ведь красноречье – радость для ума, Как музыка – для чувства); холм избрали Они отдельный, чтоб отдаться там Высоким мыслям: рассуждали важно О воле, о судьбе, о Провиденьи, Предвиденьи, об абсолютном знаньи И о свободе воли, – без конца Теряясь в лабиринте философском. Судили там о Зле и о Добре, О счастье и о бедствии, о страсти, Бесстрастности, о славе и стыде; Все это было – тщетное лишь знанье, Пустого любомудрия обман, Но все же их очарованьем неким Пленяло, помогая им забыть На время боль и скорбную тревогу, Иль лживую надежду пробудить И укрепить терпением упорным Больную грудь их, как тройною сталью. Другая часть, образовав отряды И партии, пустились смело в путь, Чтоб изучить весь этот мир печальный, Найти, быть может, климат, где бы легче Жилось им. Разделилися они По четырем дорогам, в направленьи Всех четырех рек адских, чьи потоки В пылающее озеро бегут, Туда струи печальные вливая. Вот имена тех рек: ужасный Стикс, Река смертельной ненависти вечной; Река печали мрачной – Ахерон; Коцит – всечасно жалобой и плачем Тревожно оглашаемый; затем Свирепый, грозный Флегетон, чьи волны Неугасимым пламенем кипят; Вдали от них – река забвенья, Лета, Безмолвная и тихая, стремится Извивами, как водный лабиринт; Кто выпьет из нее – сейчас забудет, Чем был он прежде, что он есть теперь, Печаль и радость, счастье и страданье. За этою рекою материк Лежит, холодный вечно, темный, дикий, Бичуемый без перерыва бурей, Несущею при страшном вихре град, Который здесь не тает, а, скопляясь В громадных кучах, образует нечто Подобное развалинам дворца Старинного; здесь лед и снег глубокий Лежат, как топь Сербонского болота [48] Меж Дамиатой и горою древней, Что Касием зовется, где не раз Бесчисленные полчища тонули. Суровый воздух здесь морозом жжет, И самый холод здесь огню подобен. Ужасные, как гарпии, когтями Влекут, вцепившись, Фурии сюда В известный срок несчастных осужденных; От крайностей жестокой перемены Тем горше боль, а крайность тем сильней. Чем более страшна другая крайность; Перенесен от пламенного ложа На лед промерзший нежный их эфир. Окоченев, в столбы их превращает Недвижные, и так они стоят, Прикреплены; по минованьи ж срока Их Фурии ввергают вновь в огонь. И вот они вдоль русла Леты бродят То здесь, то там, и скорбь их все растет; Они хотят, стараются напрасно Достать струи манящей их реки, Чтоб утолить, хоть каплею единой, В забвеньи сладком горе и тоску; Казалось бы, один лишь миг – так близок Им край реки; но не велит Судьба: Медуза и все страшные Горгоны [49] Тот край заветный строго стерегут, И самые струи бегут живого Прикосновенья уст их, – так бежала От жаждущих уст Тантала [50] вода. Так бродит, пораженная смущеньем, Искателей отважная толпа, От ужаса невольного бледнея; В глазах испуг: теперь они лишь видят, Какой печальный жребий выпал им, И нет им ни утехи, ни покоя. Они проходят множество долин Угрюмых, мрачных, много стран печали, Чрез много гор высоких – то морозных, То пламенных, – чрез множество утесов, Пещер, болот, стремнин, ущелий, топей, – На всем лежит зловещей смерти тень; Вокруг – мир смерти, созданный проклятьем Всевышнего, – Зло, годное лишь Злу, Тот мир, где все живое умирает, Лишь смерть живет и где, извращена, Природа лишь чудовищ порождает – Одних лишь чудищ страшных, безобразных, Невыразимо гнусных – хуже всех, Что сочинили сказки или ужас Когда-либо внушил воображенью, – Горгон и Гидр [51] и яростных Химер [52] . Меж тем, противник и людей и Бога, Летел на быстрых крыльях Сатана, Воспламененный мыслями о цели Своей высокой; к Адовым вратам Он направлял полет свой одинокий. То вправо уклонялся он, то влево, То, крылья распластав, летел внизу, То ввысь взвивался к пламенному своду. Как издали, как будто в облаках Повисший, флот виднеется, плывущий На парусах от берегов Бенгальских При ветре равноденствия попутном Иль с островов Терната и Тидора [53] , Откуда много пряностей везут Купцы; как держат путь они торговый Чрез море Эфиопское до Капской Страны и ночью к полюсу стремятся – Таким, паря вдали, казался Враг. И вот уж стены Ада показались – Высокая – до самой крыши страшной; Втройне тройные были в них врата – Три медных, три железных, три алмазных Объятых вкруг огнем, который их, Однако, не сжигает. Пред вратами С той и другой сидело стороны По страшному чудовищу; до чресл Одно из чудищ женщиной казалось, Притом красивой, – остальное ж тело Громадное покрыто чешуей, В извивах, как змея, тянулось, жало Смертельное неся; вокруг нее Псов адских стая, лая непрерывно, Кружилась, страшно разевая пасти, Как Церберы [54] , творя ужасный шум; Порою же они по произволу Иль если им мешало что-нибудь, К ней заползали в чрево, там скрываясь, И продолжали лаять там и выть, Хотя незримы; далеко не столько Ужасны были псы свирепой Сциллы [55] , Купавшейся в том море, что проходит Проливом меж Калабрией и берегом Тринакрии [56] охрипшим; лучше их Те псы, что мчатся за ночной колдуньей, Когда она, по тайному призыву, По воздуху летит, куда ее Влечет приятный запах детской крови, Чтоб с ведьмами лапландскими плясать, Заклятьем ясный месяц помрачая. Другой ужасный образ – если можно Такое слово применить к тому, Что не имеет образа, в чем трудно Иль невозможно члены различить, Ни рук, ни ног не видно и все тело Какой-то тенью кажется неясной, – Сидел недвижно, сумрачный как ночь, Ужасен и свиреп, как десять Фурий, И грозный, как сам Ад, вооружен Огромным дротом. То, что головою Казалось в нем, венчалося подобьем Короны царской. Сатана к нему Приблизился; чудовище, поднявшись, Пошло к нему громадными шагами, И от шагов тех содрогался Ад. Враг, не смутясь, смотрел и удивлялся, Что б это быть могло, – но не страшился: Ему ничто из всех созданий мира Не страшно было; все считать ничтожным Готов он был; лишь Бог и Божий Сын Ему могли быть страшны. И, с презреньем Смотря навстречу, так он начал речь: «Кто ты, ужасный образ нестерпимый, Что, хоть свиреп и грозен, смеешь ты, Противостав всем телом безобразным, Мне заграждать дорогу к тем вратам? Но я пройду чрез них – в том будь уверен – И позволенья у тебя просить Не буду. Прочь с дороги иль безумье Решись свое на деле испытать И научись тогда, отродье Ада, Вперед не спорить с силами Небес!» И в ярости ему ответил демон: «Так это ты, изменник-Ангел, ты, Который первый мир нарушил в Небе И клятву преступил, дотоле свято Хранимую, и, дерзко возмутясь, Увлек с собою треть сынов небесных, Чтоб против Вышнего восстать, за что Ты и они, отпавшие от Бога, Осуждены здесь вечно дни свои Влачить в тоске и скорби беспредельной? И ты дерзаешь, обреченный Аду, Себя к Небесным Силам причислять? И смеешь ты презрительный свой вызов Бросать тому, кто Царь и Властелин Мест этих? Да, скажу тебе прямее, Чтоб более еще тебя взбесить: Твой Царь и Властелин! Иди, лжец беглый. Иди назад, чтоб кару отбывать! Спеши, чтоб я бичами скорпионов Медлительность твою не подогнал, Спеши на крыльях – или этим дротом Тебя я так ужасно поражу, Что ощутишь ты боль, какой не ведал!» Так говорил свирепый этот ужас; Произнося угрозы эти, он Стал в десять раз страшней и безобразней. С другой же стороны, негодованьем Пылая, смело Сатана стоял И весь горел, как яркая комета, Которая в полярных небесах Во всю длину сияет Офиуха [57] И сыплет с волосатого хвоста Войну и язву моровую. Оба, Копье друг другу в голову нацелив, Стоят, врага желая поразить Одним ударом, грозны, как две тучи, Чреватые оружием Небес, Которые над Каспием сошлися: Стоят они лицом к лицу и медлят, Пока не даст сигнала ветер им Средь воздуха столкнуться мрачной встречей. Так мрачен вид был двух бойцов могучих, Что самый Ад еще мрачнее стал. Никто еще из них врага такого Не видел; здесь свершились бы дела Великие, и громкою молвою О тех делах наполнился бы Ад, Когда б змееподобная колдунья, Которая у Адских врат сидела, Держа в руках ключ Ада роковой, Не бросилась меж ними с громким криком: «Отец, зачем рука твоя грозит Единственному сыну? Что за ярость Тебя так страшно обуяла, сын, Что в голову отца копьем ты метишь? И для кого – ты знаешь? Для Того, Кто там вверху сидит и над тобою Смеется! Возложил Он на тебя Тяжелый труд, чтоб исполнял ты кары, Которые присудит гнев Его, Тот гнев, что справедливостью зовет Он, Тот самый страшный гнев, который вас Когда-нибудь обоих уничтожит!» Сказала так – и адская чума Мгновенно отступила; Сатана же К колдунье речь такую обратил: «Так странен был мне возглас твой, так странны Слова, что ты сейчас произнесла, Что вмиг моя рука остановилась И медлит показать тебе на деле Намеренья мои. Сперва хочу я Знать, кто ты, образ двойственный, зовущий Меня отцом, хоть в первый раз тебя Я вижу здесь, в долине этой адской, И почему ты говоришь, что этот Ужасный призрак – сын мой? Я не знаю Тебя; еще не видел я созданий Столь отвратительных, как он и ты». Она же, сторож Ада, отвечала: «Как! Ты забыл меня? Иль столь дурна Тебе кажусь я ныне, чьей красою Ты в Небе восхищался? Помнишь, раз, В собрании могучих Серафимов, В отважный заговор вступивших против Небесного Царя, внезапной болью Ты поражен был, взор затмился твой, И все в твоих глазах покрылось мраком, И столб огня из головы твоей Вдруг вышел, и образовалось слева Большое в ней отверстие, откуда, Подобная по виду и осанке Тебе и столь же, как и ты, прекрасна, Небесная богиня появилась В вооруженьи полном? Изумленьем Объяты были воинства Небес; Они невольно отшатнулись в страхе И нарекли тогда меня Грехом, За знаменье зловещее считая. Но постепенно стала я для них Привычной, стала нравиться, и вскоре Из тех, кто отвращались от меня, Большая часть была моей красою Привлечена, и более всех – ты, Когда во мне свой образ совершенный Все более привык ты узнавать. И ты в меня влюбился, и со мною Имел ты радость тайную, и вскоре Я от тебя во чреве понесла. Меж тем война настала; огласились Сраженьями небесные поля. И победил (могло ли быть иначе?) В сраженьях тех наш всемогущий Враг, А мы разбиты были и бежали Сквозь эмпиреи. Наша рать стремглав Вся сброшена была с высот небесных В ужаснейшую бездну – с ней и я. И в это время дан был ключ могучий Мне в руки и приказано стеречь Врата, навеки запертые, чтобы Никто не мог открыть их без меня. В раздумье я сидела, но недолго: Во чреве, плод понесшем от тебя И выросшем чрезмерно, я внезапно Почуяла чудесное движенье, И страшные в нем боли начались. И наконец, тот ненавистный отпрыск, Который здесь стоит перед тобой, Твое рожденье, с яростным усильем Путь проложил сквозь внутренность мою И разорвал ее с ужасным страхом И болью для меня; чрез это было Мое все тело в нижней половине Искажено. Рожденный мною враг Пошел, всеразрушающим махая Копьем своим. Воскликнув громко: «Смерть!» – Пустилась я бежать. Весь Ад кромешный При имени том страшном содрогнулся, И громко он вздохнул из всех пещер, И слово «смерть» откликнулось во вздохах. Бежала я, а он бежал за мной, Как кажется, скорей пылая страстью, Чем яростью; проворнее меня, Испуганную мать свою догнал он, И вот в объятьи гнусном и насильном Со мной он эту свору породил Чудовищ, вечно воющих, чьи крики Меня бессменно окружают здесь; Как сам ты видеть мог, я ежечасно Их зачинаю, ежечасно также Рождаю их: когда они хотят, В родившее их чрево снова входят И жрут там с воем внутренность мою, Которая им пищу доставляет; Затем, наружу вырвавшись опять, Сознательным меня терзают страхом: Нет отдыха, покоя нет от них! Напротив Смерть сидит, в меня вперяя Свой леденящий взор, – мой сын и враг, Который, не найдя иной добычи, Меня сейчас пожрал бы, мать свою, Когда б не знал он, что конец мой будет Его концом, что горьким я куском Придусь ему – ужасною отравой: Так повелела вечная Судьба. Тебя ж, отец, я предостерегаю: Беги его смертельного копья И не надейся быть неуязвимым В доспехах ярко блещущих твоих, Хотя б они небесной были ткани: Удар смертельный всех погубит, кроме Единого, Кто там, вверху, царит». Она умолкла. Сразу Враг лукавый Сообразил, что может он извлечь Из слов ее. И вот, придав тон мягкий Словам своим, он кротко отвечал: «Дочь милая, коль скоро ты считаешь Меня своим отцом и говоришь, Что это – сын прекрасный мой, залогом Явившийся тех радостей и уз, Которые имел с тобой я в Небе, Тогда столь сладких, о которых грустно Нам вспоминать с тех пор, как нас постигла Нежданно эта злая перемена, – Узнай: я не пришел сюда как враг: Иду я лишь, чтоб принести свободу От этой тьмы, от этих мрачных стен, От этих мук – тебе, ему и прочим Небесным Силам, тем, кто, защищая Законные права свои, со мной С высот небесных пали. Этот розыск Единственный мне ими поручен; Один за всех я вызвался чрез пропасть Бездонную, без спутников, пройти И, миновав громадную пустыню, Искать того предсказанного места, Где, как все знаки сходятся, теперь Мир новый создал, круглый и обширный, В соседстве Неба; тот блаженный мир В себе созданий-выскочек лелеет, Которые, быть может, вместо нас Сотворены, – хоть от Небес подальше, Чтоб в Небесах могучая толпа Чрезмерно не размножилась бы снова И не возник бы новый там мятеж. Насколько эти вести справедливы И нет ли новых тайн еще, узнать Я тороплюсь; узнав, вернусь немедля И приведу тебя и Смерть в тот мир, В котором заживете вы спокойно, Невидимо там в воздухе паря, Проникнутом бальзамом ароматов; Там будете питаться вы обильно, Без меры; вам добычей будет все!» Он замолчал; они ж, казалось, были Довольны речью чрезвычайно; Смерть Осклабилась улыбкою ужасной, Услышав, что свой голод утолит, И за свое порадовалась чрево, Которому увидеть предстояло Тот час счастливый; злая Смерти мать Была довольна также и сказала: «Мне ключ от этой адской бездны дан По воле всемогущего Владыки Небесного; алмазные врата Запрещено мне открывать; на страже С копьем своим стоит здесь крепко Смерть И не страшится никого: не может Никто живущий ей противостать. Но для чего мне исполнять веленья, Того, чью ненависть ко мне я знаю, Которым я низвергнута позорно Сюда, в глубокий, мрачный этот Тартар, Чтоб службу ненавистную нести? Я, небожитель, порожденье Неба, Должна здесь в вечной скорби изнывать, Средь ужасов и воплей непрестанных Детей моих, что недра жрут мои! Ты мой отец, ты мой творец единый, Обязана тебе я бытием! Кому ж, как не тебе, повиноваться? За кем идти мне, как не за тобой? Меня ты скоро выведешь отсюда В тот новый мир, ко свету и блаженству; Там буду я опять среди богов В отраде жить, там буду одесную Тебя, отец, царить в довольстве полном, Как дочь твоя любимая, вовек!»

Серафимы – высший чин ангельской иерархии, ближайший к Богу. Смысл их имени связывался с огнем, горением.

Херувимы – второй по старшинству чин ангельской иерархии. Это крылатые существа; связываются с ветром.

Тифен, или Тифон – см. примеч. к с. 12.

Алкид – прозвище Геркулеса (Геракла).

Эхалия – город в Беотии, разрушенный Геркулесом за то, что царь его, Еврит, не хотел отдать ему в жены дочь свою Иолу. Похитив Иолу, Геркулес отправился домой и хотел отдохнуть на острове Эвбея; там жена его Деянира, ревнуя к Иоле, прислала ему одежду, отравленную кровью кентавра Несса, раненного Геркулесом. Надев ее, Геркулес почувствовал жгучую боль; впав в бешенство, он сорвал одежду и бросил в Эгейское море Лихаса, посланника Деяниры, принесшего ее.

…как топь Сербонского болота… – Сербонское озеро лежало между горой Касий и городом Дамиатой близ устьев Нила; тонкий песок окрестной пустыни, гонимый ветром, иногда засыпал его, так что оно превращалось в зыбкое болото, где погибали целые армии.

…Медуза и все страшные Горгоны… – по Гесиоду, было три Горгоны, страшные существа со змеями вместо волос и с окаменяющим взором: Сфено, Эвриала и Медуза.

Тантал – богатый царь фригийский, сын Зевса и богини богатства Плуто; раскрыл вверенные ему тайны Зевса и предложил в пищу богам тело сына своего Пелопса, разрубленное на куски; за это он был наказан тем, что стоял в Аду по горло в воде, а над головою у него висели плоды; когда он нагибался, чтобы напиться, вода уходила вниз, а когда хотел достать плоды, они поднимались вверх; таким образом, он вечно мучился голодом и жаждой.

Гидры – мифические гигантские водяные змеи; особенно знаменита многоглавая лернейская гидра, убитая Геркулесом.

Химера – чудовище, извергавшее огонь, имевшее спереди вид льва, сзади дракона, с туловищем козы; она была убита Беллерофонтом.

Тернат и Тидор – острова в Тихом океане из группы Молуккских Малайского архипелага.

Цербер – трехголовый адский пес.

Сцилла – чудовище с двенадцатью ногами, с шестью головами на длинных шеях и с рыбьим хвостом, опоясанным безобразными псами; она жила в пещере у моря, против Харибды, и поглощала мореплавателей, – поглотила, между прочим, шесть спутников Одиссея.

…меж Калабрией и берегом Тринакрии… – считалось, что Сцилла живет в пещере у пролива между Италией и Сицилией. Тринакрия – остров Сицилия.

Офиух (Змееносец) – созвездие, расположенное к югу от созвездия Геркулеса, к востоку от Весов, к западу от Орла, к северу от Скорпиона.

Рай. Потерянный рай. Возвращенный рай

Мильтон Джон

Стихи и поэзия

поэзия

Прочее

зарубежная классика

Древние книги

зарубежная старинная литература

Без серии

Потерянный рай

Возвращенный рай

Самсон-борец

Комос

Стихотворения

Ареопагитика

Потерянный рай

Рай. Потерянный рай. Возвращенный рай

Полезные ссылки

Контакты