И только пятой принцессе Рудлог неинтересны все эти глобальные проблемы. Ее волнует только то, как вернуть своего мужа. И главное, чтобы в своих поисках она не преступила черту. Потому что не жалеть себя у детей дома Рудлог - это фамильное.
Глава 1
Наступил июнь и на Турой покатились грозы. И неудивительно — все знали, что с наступлением лета Красный воин, дождавшийся свою жену, вносит ее в огненный дворец и там предается любви, да так, что первые дни хоть носу из дома не показывай — может внезапно набежать гроза, да с молниями, с градом, с громом, похожим на молодецкий хохот. Впрочем, жар бога войны давал потом большой урожай, а если слишком заливало поля, то устраивали во всех странах воинские ристалища: хоть так отвлечь Воина, чтобы не слишком усердствовал. Но не всегда срабатывало, не всегда.
Отзвенели, отпели молитвы чествования нового сезона, и год двинулся к самому длинному дню в году — когда по всей Туре будут жечь высокие костры, и прыгать через них, и приносить жертвы огню, и чистить жилища пламенем, обнося свечой, и брачные клятвы давать нерушимые, если кто решится. В этот день воины принесут клятвы на Кодексе, данном их Отцом, а кузнецы освятят в огне свои инструменты. Говорили еще, что в этот день может Великий спуститься на Туру и встретиться какому-нибудь бойцу, чтобы испытать его. А если пройдет тот испытание — то будет обучен мастерству, что сделает его при должном усердии в бою почти неуязвимым.
Просто так Иоанн Красный подарки никому не делал. Ибо, как и положено строгому отцу, считал, что нет смысла идти в честный бой, если ты неуязвим.
Над Тафией, Городом-на-реке, лежала ночь, и тоже гремела гроза, и молнии раскатывались на полнеба. А на крыше своего дворца стоял дракон Четери, подняв слепое лицо к небу, и смотрел внутренним зрением, как ветвями разбегается в льющейся сверху лазурной стихии стихия огня, а стихия воздуха налетает волнами-порывами, делая лазурь огромным морем. И в море этом ныряли-резвились драконы Тафии.
Никто из них не решился предложить Владыке стать его глазами в эту грозу, кроме Юнеди Игириана, опустившегося рядом с ним на крышу. Но Четери покачал головой.
— Спасибо, — сказал он, — но я буду вынужден смотреть на тебя, а не на стихию, Юнеди. Не хочу так. И боюсь.
— Разве ты можешь чего-то бояться, Мастер? — тихо спросил дракон. — Ты, победивший бога?
— Бессилия, — ответил Чет. — Сильные боятся бессилия, сын. Лети и не позволяй моему бессилию омрачить тебе эту грозу.
Юнеди улетел и серебристо-лазурным пятном носился сейчас в кипящих стихиях. А Четери смотрел.
И казалось Мастеру, что все же не выдержит он сейчас — обернется, расправит крылья и рванет вверх, в эту грозу, растворится в ней и не вернется обратно. Так любил раньше он летать в грозы, что не смог удержаться и не выйти на крышу. Чтобы хоть так прикоснуться к мощи. Чтобы хоть так побыть в ее центре.
«Живи той жизнью, которая у тебя есть, вспахивай и улучшай то поле, что принадлежит тебе, — говорил Мастер Фери, — и не трать силы на тоску о несбыточном. Трать их на свое усовершенствование».
Что делать, если ты уже достиг совершенства, учитель не говорил.
Четери поднял руки к лицу, умылся дождем — и пошел к жене и сыну. Жить ту жизнь, которая у него есть.
В небесных сферах, в белой спальне Иоанна, где потолки вместо колонн поддерживали голубоватые столбы пламени, на огромном ложе отдыхали божественные любовники — разгоряченные, полные сил, расслабленные после любовной схватки. Иоанн, поднявшись, как был обнаженным, налил в чашу вина, протянул Серене — которая, скрестив ноги, перебросив волосы на плечо, медленно перебирала их, задумчиво улыбаясь и глядя куда-то вниз. В эти моменты ему всегда хотелось спросить ее — ты ведь обо мне думаешь, моя богиня? Потом она поднимала на него серый взгляд, в котором виднелось море, и он читал в нем ответ — да, только о тебе.
Но сейчас она головы не подняла. И он, поднеся ей к губам чашу, слизнул с ее губ капли вина. Выпил сам и только потом сам посмотрел вниз.
Громыхнуло.
— Не сердись на него, — попросила Серена с улыбкой. — Он еще не бог. Мы людьми тоже были нежнее.
— Как я могу, — усмехнулся Иоанн, — он мне брат по оружию, побратим, прикрывавший спину. Но я ему не только брат, но и учитель. Нетерпеливо мне, вот и грохочу. Пора бы… но нужно еще подождать.
— Вот и подожди, — согласилась богиня легко. — Куколка, как ни подгоняй, в бабочку раньше времени не превратится.
Иоанн незло хохотнул.
— Сразу видно — сады Желтого еще цветут в твоей душе. Дай мне время, и ты не будешь помнить никого, кроме меня, жена моя.
Серена улыбнулась так, как могла бы улыбнуться только богиня любви, и в глазах ее он увидел удовольствие от того, что так кружит она ему голову, что так дик и свиреп он для нее.
— Ты уж постарайся, муж мой, — прошептала она, поднимаясь ввысь, к небу за распахнувшимся сводом, окутываясь своими волосами как дождем, и он рванул к ней, сплетаясь и впиваясь в нее ревущим потоком пламени.