Земной поклон исполнен с бесконечным удалением от всяческих церемониалов. Так не приветствуют дорогих гостей. Так… признают верховное главенство или сдаются на милость победителя. А то, с каким обречением склонилась перед нами мелкая…

У меня противно засосало под ложечкой.

Человек устроен так, что привыкает ко всему необычному. У некоторых настолько отсутствует инстинкт самосохранения, что привыкают даже к опасности. Отдельные индивиды умудрялись стоять посреди города, на улицы которого обрушивается залп целого дивизиона реактивных систем залпового огня, и молча курить, взирая безучастным взглядом вникуда.

За время, проведённое в этом мире, я начал привыкать и к повадкам местных. Постоянные слова благодарности, произнесённые к месту или не очень. Регулярные «выкания». Не менее регулярные поклоны с реверансами. Вот, теперь и до земных поклонений добрались. Уже не удивляюсь.

Стал привыкать и к разнообразию в биосфере этого мира. Аномальные звери одни других краше, считавшийся мифическим народец чуди белоглазой. Стал привыкать к Силе, как местные именуют тутошнею магию.

Потому не стал стоять столбом дольше необходимого, когда мелкая девчонка одарила нас, прибывших, земным поклоном. Как только она провела нас в дом, событие осталось в прошлом, впрочем, отложившись в моей памяти зарубкой.

А уже внутри стало понятно, насколько всё крайне и крайне занимательно.

Дом небольшой, метров сорок квадратных. От нас, вошедших, мгновенно стало тесно и даже темновато. Потому вошедшая со мной в числе первых Алина зажгла на ладони «Светоч», озарив его ровным сиянием своды единственного помещения. И встала, вкопанной, мрачно созерцая представленное взору.

Мебели в доме немного. Единственный стол, пара чурбачков-топчанов, да кровать, сплетённая из ветвей, похожих на ивовые. На ней возлегал исключительной старости мужчина довольно рослого и крепкого телосложения, к чуди белоглазой не имеющий ровным счётом никакого отношения. При свете «Светоча» видно не очень много, но по сравнению с ним старец Берислав — молокосос, у которого молоко с губ не высохло.

Старец лежал на смертном одре: иначе нельзя поименовать ложе. Он был настолько древний, что само время, казалось, замедлилось вокруг него. Тело больше не слушалось: встать, даже, если бы мог, уже не виделось необходимым им самим. Каждое движение давалось с трудом. Но в глазах, глубоко запавших в орбиты, светилась несгибаемая воля. Он ждал конца: не с ужасом, а с тихим принятием, надеясь, что тот придёт мирно, без страданий, чая кончину мирную и безболезненную.

Вместо одеяла его укрывал тёмный балахон. Скромный, без украшений, подчёркивающий отрешённость от мирской суеты. Сшитый настолько грубо и без малейших притязаний на тонкость выделки, будто бы делался им самим чуть ли не из подручных материалов. Реально, что ли, из какой-нибудь местной конопли или крапивы плёл? Из-под края ткани выступала рука: иссушённая, с бросающимися в глаза суставами и тонкой, почти прозрачной кожей. Свободный рукав подрясника не сковывал её, позволяя покоиться естественно.

Морщины на лице старца напоминали геологические разломы или глубоко изрезанные реками каньоны: столь они были глубоки и многочисленны. Но взгляд оставался острым. Эти глаза, видевшие столько, что хватило бы на десяток жизней, всё ещё замечали мельчайшие детали в тех, кто пришёл под сень его укрытия.

Одного только взгляда на него хватило, чтобы понять: что бы и в каком бы объёме я ему ни предложил, ему не поможет уже ничто. Никакие достижения медицины не помогут тем, по ком плачет костница и воздыхает усыпальница. Как в своё время забыл умереть Берислав — я не знаю. Но этот персонаж гораздо, ГОРАЗДО его старше.

Отрешённым голосом, будто бы исполняя свой долг, и не надеясь ни на что, обронила вникуда капеллан:

— Познание.

Над телом старца затлела сфера проекции души. Ну, тут даже мне всё очевидно. Земной путь мужчины подходил к концу.

Я не успел разобраться во всех тонкостях и перипетиях интерпретаций этих ваших познаний. Но даже моих пониманий хватает, чтобы увидеть: тусклый, едва-едва колеблющийся шар нематериальной проекции не может говорить о переизбытке жизненных сил. Хотя, очевидно, некогда так оно и было: диаметр проекции души был сопоставим с моим, который в своё время заставил ужаснуться Распутину.

Ева развеяла заклятье, мрачно опустив свой посох подтоком на пол. Её помощь уже бесполезна. Всё, что ревнительница веры может сделать — это принять последнюю волю умирающего и исполнить свой долг десницы Синода, дабы облегчить посмертие души.

Это поняли все присутствующие.

Старец некоторое время молча переводил взгляд с каждого из нас на других, пока, наконец, в моём разуме не раздался чей-то, абсолютно очевидно, чужой голос:

« Здравы будите, ратные люди».

Голос крепкий, твёрдый, прямо как взор, которым одаривал нас хозяин этого места.

«Телепатия?», — подумалось мне. — «Ещё и голос звучит на понятном мне русском языке. Уж не этот ли дед инсайд колдунство колдует?».

« Кому колдунство, а кому одно из древнейших искусств», — поправил меня чужой голос.

«Звание древнейшего искусства застолбили за своим поприщем жрицы любви», — хмыкнул я про себя.

«А ты востёр на речи, воин. Столь же востёр, как и разило, коим ты шьёшь завесу мироздания».