Велиал язвительно улыбнулся.

— До меня доходят все слухи.

Демоны вокруг него понимающе ухмыльнулись.

— Говорят, — продолжал нахальный бесенок, — на кладбище прибыл сам владыка Маммон.

Теперь засмеялся один Велиал. Короткий смешок похож был на укол ледяного ножа.

— Если владыка Маммон изволит почтить нас своим присутствием, уж будь уверен, мы об этом узнаем.

Эта колкость была встречена дружным смехом.

Блюма с трудом пробралась в тесную группку, окружающую Велиала, и тут же поняла: зря она это сделала. Один за другим демоны обращали внимание на Блюму — на ее затрапезную одежду, растрепанные волосы.

Впрочем, эти демоны не отличались от тех, что снаружи. Стоило им отвести от девочки глаза, как она в тот же миг становилась невидимкой.

— К тому же я не могу представить, что здесь может понадобиться Маммону. У Азазеля явное преимущество, а Маммон не склонен вступать в игру, если нет шанса победить.

— Но это правда, милорд, — возразил один из подлипал. — Его недавно видели рядом с кладбищем. В кресле на колесиках.

— Ха! Я верю, что некто видел кого-то напоминающего Маммона, но в последнее время тот если и выезжает из Сокровищницы, то в карете размером с дворец, запряженной слонами. Ему, увы, недостает изысканности и вкуса.

Не успели эти презрительные слова слететь с уст Велиала, как людоед-привратник зычным голосом провозгласил:

— Владыка Маммон, вечно алчущий!

— Не может быть…

Бледное лицо Велиала побагровело.

По шатру прокатился шепоток. Маммона не ждали, а он был могущественным и влиятельным демоном.

Вскоре вся толпа ринулась к человечку в инвалидной коляске. Каждый демон добивался его внимания.

— Нет и еще раз нет! — раздался сквозь шум слабый тенорок. — Я буду счастлив рассмотреть все ваши предложения, но не здесь и не сейчас. Я тут проездом.

Блюма протискивалась, проталкивалась сквозь чудовищно плотную толпу.

— Нет-нет, — говорил голос, — я не могу остаться. Вы должны навестить меня в Сокровищнице. Повторяю, я тут проездом.

Маммон был мал ростом и больше всего напоминал сморщенный желтый лимон. Зубы и очки блестели в рассеянном лунном свете, но Блюма едва их замечала. Ее глаза были прикованы к креслу, в котором восседал Маммон.

Сначала ей показалось, что оно искусно сплетено из ивовых прутьев, потом — что вырезано из кости, так тонок и изящен был узор. Лишь увидев неестественное положение рук, толкающих коляску, она поняла.

Коляска была сделана из ногтей.

Ногти, прорвавшие ткань рукавиц, были тщательно изогнуты в форме сиденья, подлокотников и осей. Чтобы отрастить ногти такой длины, наверняка требовались долгие годы, даже десятилетия.

Блюма не могла поверить, что десять изогнутых ногтей, превратившихся в коляску, успели вырасти у стоявшего за ней мальчика.

И тут она его узнала.

Йегуда-Лейб.

Они виделись только вчера (а это и вправду было вчера?), и он за короткое время как-то умудрился похудеть, побледнеть, осунуться, волосы стали длиннее, глаза запали. Он озирался вокруг — явно что-то искал.

Блюма быстро опустила голову — у нее уже вошло в привычку прятаться от любопытных глаз, чтобы оставаться невидимкой. И устыдилась: Йегуде-Лейбу сейчас хуже, чем ей, а она прибегает к своим уловкам, вместо того чтобы броситься на помощь.

Она вновь подняла глаза, и вина и страх в ее душе расцвели пышным цветом.

Потому что зоркие голубые глаза Йегуды-Лейба смотрели прямо на нее.

Даже обычная свадьба привлекает самых разнообразных гостей — приходят родные и друзья, любители поесть на дармовщину и досужие зеваки.

Но эта свадьба не была обычной. Кроме традиционных гостей, многие явились в Жабинск лишь для того, чтобы увидеть святого Ребе, деда невесты.

Это были хасиды, его ученики.

Хасид — ничто без своего Ребе, как парус — ничто без ветра и тесто — ничто без печи. Святость Ребе несет в себе частичку души всех и каждого из посвященных, и по этой причине хасид никогда не может быть полностью самим собой вдали от своего Ребе.

Поэтому они и добирались из мест неблизких и вовсе дальних, кто как мог — на поезде, в телеге, на осле, а то и пешком, сбивая ноги, — чтобы быть поближе к святому Ребе. Уж такой благоприятный случай — свадьба; говорили, Ребе сам совершит обряд, протянет свою праведную руку и свяжет свадебным шнуром жениха и невесту, стоящих под хупой.

И это событие нельзя было пропустить.

Их прибывало все больше и больше, пока весь Жабинск не наводнили потертые черные сюртуки и длинные всклокоченные бороды. На улицах и в переулках, на каждом углу, люди не сговариваясь собирались для молитвы, отовсюду доносились тихие речи мистиков и медитативные напевы. Постоялые дворы, трактиры, даже сдаваемые внаем комнаты были набиты до отказа: трое, четверо, а то и пятеро молодых людей делили одну тесную комнатушку. А те, у кого не было возможности найти жилье, с наступлением темноты устраивались на ночлег в любых укрытиях: прямо на рыночной площади — под пустыми прилавками, у коновязи, в загонах для скота. Ешива сделалась временным приютом для собраний: там хасиды отдыхали, молились, пели и засыпали в любом углу. Даже на исходе ночи в ешиве появлялись припозднившиеся паломники, и вновь начинались разговоры, по кругу переходили бутылки, раздавались возгласы «Лехаим!», хасиды хлопали в ладоши и пели ставу Предвечному.