Ничего себе! Так вот о чем, видать, была струйка рейдерской партии, просочившаяся за ворота, запертые даже для своих! И тут же острая жалость вошла в меня, как узкий клинок мизерикорда, при мысли об Агнесс — она души не чаяла в сыне. Как хватило у нее сил дать разрешение? И как решилась мать подвергнуть старшего внука и единственного сына Адама опасностям послевоенных дорог Приграничья? Куда его увезли?

Все это мигом пронеслось у меня в голове, покуда Уитсом хмурился и попрыгивал между столов своим птичьим прискоком. Тут брат мой Патрик впервые за трапезу поднял глаза от миски фрументи, словно выйдя из сосредоточенной задумчивости, вообще-то ему несвойственной:

— Напрасно вы совершили это, матушка, не поставив в известность меня… нас.

И то, как он это сказал, его тихий голос, мигом рассказали мне правду о моем новом старшем брате. Но мать было не смутить вкрадчивостью громкоголосого обычно мастера Хейлса:

— Что ж, если и так, Патрик, то дело сделано.

Они обменялись взглядом, и тут мастер Хейлс первый опустил взор.

Быстро же засмердело. Но пока не было ясно, для кого именно она смертельна, эта опасность.

Вбежал, запыхавшись, молодой Бэлфур:

— Ваши милости…

— Чего тебе? — огрызнулся Патрик прежде, чем мать успела ответить.

— Теннанты из Престонкирк… желают видеть нового Босуэлла, принести присягу… и проститься со старым. А из Смитона пришел человек, те говорят напротив — присягать младенцу не станут.

— Ну, вот, начинается… — с досадой молвил Уитсом. — Напрасно вы, госпожа моя…

Но мать не намерена была слушать его увещеваний и встала, выпрямившись во весь рот, поманила к себе Бэлфура:

— Пусть присягают мне. Нам. Мастер Хейлс, — она бросила пронизывающий взгляд на Патрика, — не может быть опекуном племянника ввиду несовершеннолетия, однако примет присягу за него… его именем. Именем нового Босуэлла. Два Босуэлла ушло, но третий жив. И предъявлять ребенка мы никому не обязаны, хоть бы самому королю!

— Печать, — подсказал ей Уитсом. — Гербовая печать нового Босуэлла.

— Закажем. Вот Патрик этим и займется, вместе с тем, чтобы выправить бумаги об опекунстве на мое имя. Вы ведь поможете ему при дворе, кузен?

— Долг красен платежом, моя дорогая леди, а среди родни и вовсе не считаются такими вещами. Помогу. Но для того, чтоб воспользоваться неразберихой при дворе, надо действовать быстро. Вы продержитесь без нас, леди?

— Не в первый раз.

— Погребение состоится…?

— В Хаддингтоне, конечно. На четвертый день от нынешнего. Теннанты и правда должны проститься.

— Годится. Как мне нравится ваша рассудительность, леди Маргарет!

Он отвернулся и не успел заметить, как искривилось от судороги боли ее лицо. Затем Уинстон подпорхнул и ухватил за плечо Патрика, словно и впрямь дрозд вонзил клюв в ухо мастеру Хейлсу:

— Собирайся назавтра, поедешь со мной. Сегодня за мной месса памяти павших. А ты, Джон… написал бы ты письмо к настоятелю в «Светоч Лотиана», ежели еще не догадался… тебе есть на что спросить благословения.

И в ответ на мой непонимающий взгляд добавил:

— По чину ты имеешь на это право, но по возрасту… Реквием придется служить тебе.

Стало быть, я сам должен и хоронить его. Эта мысль ошеломила. Ее следовало обдумать и разделить — конечно же, с ним самим. И я отправился обратно в часовню. Я жил в часовне Хейлса в этот приезд куда больше, чем собственно в самом Хейлсе. И из часовни выходил наружу — в мирскую жизнь. Так мне и предстоит жить дальше, ибо я сам это избрал. Однако мирская жизнь слишком резко вторглась в мои дальнейшие планы.

Я прибавил масла в лампаду перед образом Богоматери, обернулся к брату и сразу понял, что изменилось. Здесь больше не было его души. Только расколотая оболочка тела, скорлупа плоти. Но птица из нее отлетела. Почему же так коротко? Почему ему было отпущено так мало времени? Так ничтожно времени — насладиться молодостью, властью, богатством, мощью имени и тела, ласками молодой жены? Я сел в изголовье, долго смотрел в лицо. Нет, он не казался спящим — ненавижу эти слова о мертвых. Он был уже не здесь. Оставалось только силой памяти, силой любви, которая не престанет, силой минувшего братства вызвать дуновение его души напоследок.

— Ты не против? — спросил я его. — Наверняка ведь буду запинаться, а ты не встанешь уже, чтоб в ответ подшутить надо мной.

Он молчал.

— Прости меня. Я этого не хотел. Если бы не Флодден, я бы принял постриг в «Светоче Лотиана» — и пусть бы Уитсом сел в Брихине. У него получится лучше. Я ведь не могу смотреть на нее, чтобы не желать. И с этим… с твоим мальчиком. Я найду его и поставлю на ноги. Не лучше, чем мог бы сделать это ты, но уж не хуже, чем полусредние. Тем еще предстоит поставить на ноги себя самих. Я приду в миг, когда он будет больше всего нуждаться во мне. Он станет лучшим из Босуэллов и самым ярким. Как звезда, восходящая на Западе, как смерть сама, в которой ты пребываешь — в той яркости, и ты в нем воскреснешь прежде собственно воскресения. Мать хотела как лучше, а сделала как всегда. Не станем ее винить.