Чепуха. Конечно, можно. Сеятель-то на фреске только начал копать яму! Когда зароется на четыре ярда, как Рэд, - не будет же он сам вылезать наверх с каждым ведром! Ясное дело, кликнет на помощь орлов – вон их сколько кружит в небе. Была б еще одна фреска на эту тему – там бы все изобразили.

Другой вопрос: поет ли Сеятель? Вроде, нет. У зайцев уши опущены, а не торчком – значит, им нечего слушать. И рот у Сеятеля закрыт, лишь блаженная улыбка на губах. Тогда, может, Йориксен ошибся – петь не нужно?

А, бездна! Снова ты, Рэд, чепуху городишь. Не в пении дело, а в твоей сущности. Йориксен допытался, кто ты есть, и все устроил согласно твоей натуре. А у Сеятеля, поди, сущность совсем другая. Он же не каталиец, ему не песни и девиц подавай, а всяких камней да орлов. Все это присутствует на фреске. Еще он – блаженный и больно заботливый. В память о нем принято, чтоб вольные кормили рабов, приговаривая: «Забочусь о тебе». Ну, он и на фреске такой: улыбается, на камней смотрит нежно, как мамка. А вокруг поднимается пшеница. Вот ею-то он их и накормит, когда закончит с шёнбруном.

Тогда что, выходит, фишмайстер прав? Сеятель копал согласно своей сути – и все получилось. Значит, и у меня получится? Ну, если не считать одной закавыки: Сеятель – дангарский бог. Ясное дело, боги создали волшебные Колодцы! Не смертные же!

Но постой-ка, Рэд, дружище… С каких это пор Сеятель – бог?. Видно, от жизни в Дангаре у тебя ум за разум закатился. Всякий знает: море и сушу создали владыки бездны! Сперва море, чтобы жить самим, а потом сушу, чтобы шумных людишек отселить от себя. Сеятель не может быть богом: он ничего особого не создал, только засеял какое-то поле и накормил всех вокруг. Правда, оживил камней – сотворил волшебство. Значит, был он колдуном или чародеем, но не богом. Если он сумел, то почему бы мне…

– Зорге ум дихь! – раздалось вокруг, и Рэду пришлось отвлечься от фрески.

Молитва окончилась, теперь вольные ходили с плошками в руках и пихали рабам в рот пшеничную кашу. Рэд вздохнул поглубже. Был он тенью, но все же человеком слова, и верил, что договор нужно соблюдать, даже если тот не записан на бумаге. В первый раз он не знал, куда шел, и кормили его против воли – считай, насиловали. А теперь-то Рэд понимал, какова цена визита в храм, и все ж пошел добровольно, ради фрески. Значит, придется расплатиться.

Он открыл рот, и проходящий мимо сержант охраны бросил туда комок каши.

– Зорге ум дихь.

Рэд проглотил и перевел дух. Что ж, терпимо. Быстро и почти не противно…

А за сержантом шел барон фон Ландау. Даже теперь, в храме, его губы кривились. Ландау не скрывал презрения к рабам. Рэд столкнулся с ним лицом к лицу и в первый миг не сумел открыть рот. Во второй тоже, и в третий. Барон уже протянул руку, а Рэд еще сжимал зубы. И кривился от омерзения – возможно, так же, как Ландау.

Потом Рэд напрягся и разинул пасть. Но долгое ожидание барон воспринял как плевок в лицо. Грязный раб оказал дворянину… снисхождение?! Ландау развернулся на каблуках и ушел, не покормив каталийца.

Следующим приблизился сокол, и Рэд подставил открытый рот. Сокол приподнял брови и стал с интересом изучать Рэда. Явно пытался понять: что изменилось? С каких это пор каталиец так послушен? Какое событие на него повлияло?

Рэд окрысился:

– Да решайся уже: зорге или не зорге! Что мне, весь день с раскрытым клювом стоять?

Сокол усмехнулся и сунул ложку в рот Рэду.

– Зорге ум дихь.

Каталиец стал нарочито жевать, надувая щеки: мол, все отстаньте от меня, рот занят, ничего не могу поделать. И вдруг ощутил на себе взгляд.

Шагах в десяти Ландау кормил бригадира. Бригадир с набитым ртом что-то нашептывал барону. Оба глядели на Рэда.

У выхода из храма его встретили два солдата.

– Хальт! Варте ауф дем фишмайстер!

Рэд понял последнее слово и решил подождать: видимо, Йориксен хочет поговорить с ним. Но подошел другой мастер-рыбак. Барон фон Ландау бросил солдатам сухой приказ и зашагал куда-то. Вояки толкнули Рэда: следуй за ним. Рэд пошел, солдаты дышали ему в спину.

Чего хочет Ландау? Проучить? Если так, то маловато стражи взял. Этих двоих Рэд поколотит почти без труда. Разве что они его сразу пристрелят… Но это вряд ли: кто ж тогда выроет шёнбрун!

Однако Ландау шел не к поселку, а в сторону, в лес. Становилось тревожно. Вспомнилось, как властно, надменно говорил барон с Йориксеном. Вспомнилось и то, что Йориксен младше барона лет на пятнадцать. Ландау приехал недавно, но главный тут – именно он. Велит расстрелять – солдаты подчинятся. Но за что расстрелять-то? Пасть вовремя не открыл?!