Много поколений Нью-Йорк не знал войны и слышал о ней как об очень далеком явлении, влияющем на цены и поставляющем тревожные заголовки и фотографии для прессы. Жители Нью-Йорка еще меньше англичан могли вообразить появление войны на своей земле. Это заблуждение разделяла вся Северная Америка. Ее обитатели ощущали себя в полной безопасности, как зрители на корриде. В худшем случае они могли потерять деньги, поставленные на победителя, – не более того. К тому же представления среднего американца о войне были навеяны ограниченными, колоритными, увлекательными картинами прошлых войн. Город взирал на войну, как и на историю в целом, сквозь радужный туман, стерильный, даже приятно пахнущий и заботливо очищенный от каких-либо зверств. Война представлялась ему неким облагораживающим актом, с которым, к сожалению, ему уже не доведется столкнуться в личной жизни. Американцы с интересом, если не с жадностью, читали о своих новых пушках, огромных броненосцах, на смену которым приходили еще более огромные, о взрывчатке невероятной силы, которую сменяла взрывчатка еще мощнее, однако совершенно не брали в голову, чем эти чудовищные средства разрушения могли обернуться для них лично. Насколько можно судить по современной американской литературе, они никак не связывали войну с личной жизнью. Американцы полагали, что горы взрывчатки делают Америку безопасным местом. Они по привычке салютовали флагу, презирали другие народы и при возникновении международных трений впадали в патриотическую горячку, то есть пылко выступали против любого местного политика, который воздерживался от угроз и не вел себя жестко и бескомпромиссно по отношению к населению противника.

Соединенные Штаты настолько достали Азию, Германию и Великобританию мелочными придирками, что отношения метрополии со своей дочкой в международных делах изображались в карикатурах того времени как злосчастный брак затурканного мужа и норовистой молодой жены. А что касалось остального, американцы занимались своими делами и развлечениями, как если бы война вымерла вместе с мегатериями.

Но тут на земле, мирно занятой накоплением оружия и усовершенствованием взрывчатых веществ, невесть откуда разразилась война, а с войной пришло потрясение – повсюду начали стрелять орудия и гореть легковоспламеняющиеся материалы.

Внезапное начало войны поначалу вызвало в Нью-Йорке лишь новый всплеск ажиотажа.

Газеты и журналы, поставлявшие корм для американских мозгов (ибо книги на этом нетерпеливом континенте стали уделом коллекционеров), немедленно устроили фейерверк военных фотографий и заголовков, ракетами взлетавших в воздух и взрывавшихся подобно фугасам. К обычной нервозности нью-йоркских улиц добавилась военная истерия. На Мэдисон-сквер у памятника адмиралу Фаррагуту собирались огромные, особенно в обеденный перерыв, толпы, чтобы послушать и поддержать криками патриотических ораторов. Потоки молодых людей, затоплявшие Нью-Йорк по утрам, прибывая машинами, монорельсом, подземкой или поездом на работу, и с пяти до семи вечера снова растекавшиеся по домам, охватила настоящая лихорадка флажков и значков. Не носить военный значок стало опасным для здоровья. Сверкающие мюзик-холлы щедро поливали каждый сюжет соусом патриотизма, вызывая бешеное ликование зрительного зала. Суровые мужчины плакали навзрыд при виде национального флага, который держала в руках вся балетная труппа; лучи прожекторов и специальная подсветка приводили в восхищение даже ангелов на небесах. Церкви аккомпанировали воодушевлению нации в более умеренном и благообразном ключе. Подготовку кораблей и летательных аппаратов на Ист-Ривер сильно осложняло обилие экскурсионных пароходиков с толпами зевак на борту, орущими слова поддержки. Невероятно подскочила торговля ручным стрелковым оружием, и многие граждане находили облегчение от переполнявших их чувств, устраивая на улицах праздничную пальбу героического, угрожающего или патриотического характера. Прохожим в Центральном парке приходилось уворачиваться от детских воздушных шариков на палочках – копий аэростатов последних моделей. Наконец, в момент невероятного накала эмоций законодательное собрание штата, махнув рукой на правила и прецеденты, в ходе марафонской сессии в Олбани провело через обе палаты давно вызывавший споры законопроект о введении в штате Нью-Йорк всеобщей воинской повинности.

Критики американского национального характера склонны замечать, что перед началом реальной атаки немцев на Нью-Йорк горожане относились к войне как к политической демонстрации. Немецкие и японские силы, напоминают они, мало пострадали от ношения значков, махания флажками, стрельбы в воздух и пения песен. Критики, однако, забывают, что век науки породил большую прослойку гражданского населения, которая в условиях войны не могла нанести противнику никакого серьезного ущерба, и потому в ее действиях не было ничего странного. Градус боевой эффективности смещался от толпы к единицам, от навала к специализации.

Времена, когда пехотинец в порыве героизма мог решить исход боя, канули в прошлое. Война востребовала людей, обладающих специальной подготовкой и самыми изощренными навыками. Война перестала быть вотчиной демоса. Народный подъем – важное дело, однако нельзя отрицать, что небольшая часть государственного аппарата Соединенных Штатов, столкнувшись с совершенно непредвиденным вторжением из Европы, не растерялась и пустила в ход науку и находчивость. Правительство было застигнуто врасплох лишь в сфере дипломатии. Мощности США по производству аэростатов и дирижаблей не шли ни в какое сравнение с гигантскими немецкими воздушными парками, и все-таки американцы немедленно засучили рукава, чтобы доказать всему миру: дух создателей мониторов и подводных лодок конфедератов 1864 года вполне себе жив. Воздухоплавательную базу близ Вест-Пойнта возглавил Кэбот Синклер. Он позволил себе покрасоваться на публике, что было популярным занятием в эту демократическую эпоху, всего один раз, заявив журналистам:

– Мы уже решили, что напишут на наших могилах: «Они сделали все, что могли». А теперь брысь отсюда!

Любопытно, но эти люди действительно сделали все, что могли, – придраться не к чему. Им не хватало лишь умения заявить о себе. Одним из поразительных исторических фактов этой военной эпохи, выявивших полный отрыв методов ведения войны от необходимости демократической поддержки, стала секретность, которой Вашингтон окружил создание новых технологий. Руководство не утруждало себя публикацией каких-либо подробностей о военных приготовлениях и даже не снизошло до их обсуждения в конгрессе. Все запросы удушались и подавлялись в зачатке. Президент и госсекретари вели войну в совершенно авторитарной манере. Если они и обращались к публике, то лишь для того, чтобы предвосхитить и не допустить нежелательные волнения по определенному поводу. Быстро был сделан вывод, что главная угроза в условиях войны в воздухе исходит от легковозбудимой образованной публики, которая немедленно потребует направить воздушные суда и аэропланы на защиту местных интересов. Ввиду скудности наличных ресурсов это могло привести к фатальному раздроблению и распылению национальных вооруженных сил. Больше всего правительство опасалось, что его вынудят к скоропалительным, непродуманным действиям по защите Нью-Йорка. С пророческим предвидением руководство страны спрогнозировало, что немцы будут стремиться именно к этому – выгодному для них – варианту развития событий. Поэтому с величайшей осторожностью общественное мнение перенацелили с воздушных сражений на важность наземных артиллерийских заслонов. Реальную подготовку маскировали показухой.

В Вашингтоне имелся большой арсенал морских орудий. Его в срочном порядке, демонстративно и с подробным освещением в прессе распределили по городам Восточного побережья. Орудия установили на холмах и значительных возвышенностях вокруг крупных городов, которым угрожала опасность. Пушки монтировали на шарнирах Доуна, в то время позволявших наводить ствол тяжелого орудия на максимальную высоту. Однако когда германский воздушный флот достиг Нью-Йорка, защитники города еще не успели установить на лафеты и прикрыть от бомбардировок большинство артиллерийских орудий. Когда пробил час, читатели нью-йоркских газет на переполненных улицах погрузились в лакомые подробности с обилием чудесных фотографий под заголовками вроде «Тайна молнии», «Пожилой ученый усовершенствовал электропушку, сжигающую экипажи дирижаблей молнией с земли», «Вашингтон заказал 500 единиц», «Военный министр Лодж в восторге: мы спустим немцев на грешную землю», «Президент рукоплещет удачному каламбуру».

Появление немецкого воздушного флота над Нью-Йорком опередило новость о разгроме американской эскадры. Воздушные суда достигли Нью-Йорка ранним вечером; первыми их заметили наблюдатели в Оушен-Гроуве и Лонг-Бранче. Дирижабли быстро приближались над морем с юга и держали курс на северо-восток. Они прошли над станцией наблюдения в Сэнди-Хуке, быстро набрали высоту, и через несколько минут весь город затрясло от стрельбы из орудий на Статен-Айленде.

Некоторые из них, особенно в Гиффордсе и на холме Бикон-Хилл под Матаваном, имели опытную прислугу. Орудие в Гиффордсе выпустило снаряд с расстояния пять миль на высоту шесть тысяч футов, который разорвался так близко от «Фатерланда», что осколком выбило стекло в носовом окне каюты кронпринца. Неожиданный взрыв заставил Берта втянуть голову в плечи с проворством испуганной черепахи. Весь флот немедленно поднялся до отметки двенадцать тысяч футов и прошел целым и невредимым над бессильными, неспособными достать его батареями. Корабли перестроились в плоский клин, острием нацеленный на город. Флагман шел во главе клина и выше всех остальных. Два хвоста проплыли над Пламфилдом и лагуной Джамейка. Принц немного скорректировал курс в восточном направлении, в сторону пролива Нэрроуз, величественно проследовал над Нью-Йоркской бухтой и остановил корабль над Джерси-Сити, угрожая всей нижней части Нью-Йорка. Воздушные чудовища – громадные, поражающие воображение в вечерних сумерках – еще долго висели там, не обращая внимания на редкие взрывы ракет и снарядов на меньшей высоте.