— Лиза, если ты немедленно не закроешь рот, я скажу охране вышвырнуть себя вон, — отвечаю, на этот раз глядя прямо в ее запухшие с сеточкой красных капилляров глаза. — Ты меня знаешь — я не буду повторять. Так что либо ты закрываешь рот и прекращаешь скучную клоунаду, либо в эту больницу ты сможешь просочиться только через канализацию.

Она знает, что за годы жизни рядом с Островским я кое-чему научилась.

Например, не бросать слов на ветер.

Падчерица озирается на мать в поисках поддержки, но Александра продолжает отмалчиваться.

Есть только один человек который мог сказать этим змеям, что Марат попал в больницу.

Моя надзирательница Агата.

Потому что меня она ненавидит больше, чем не уважает эту сладкую парочку.

— Спасибо, что хотя бы иногда ты способна понимать с первого раза, — не без иронии говорю я, и делаю знак охраннику, чтобы отошел в сторону. — Вам обеим нечего здесь делать. Буду признательна, если уберетесь так же быстро, как и пришли.

— Он мой отец, — сквозь зубы цедит Лиза. — Я имею право быть здесь.

Александра выразительно растягивает губы в тонкую полосу — у нее нет такого козыря, хотя даже Лизу я запросто могу вытолкать взашей.

— Марат не хотел бы видеть здесь ни одну из вас.

Лизу в том числе, потому что последние два года она только то и делает, что вляпывается в какие-то зависимости, а потом «героически» от них лечится: наркотики, алкоголь, сексуальное распутство. Никто так не гадит на попытки Островского вывести себе «породу», как Лиза, благодаря которой его фамилию то и дело склоняют в специализирующихся на грязном белье социальных сетях.

Насколько я знаю, он уже полгода не дает ей ни копейки, так что неудивительно, что сегодня «золотая девочка» заявилась в туфлях от Джимми Чу с позапрошлой коллекции.

— Ты не заставишь меня уйти, — продолжает шипеть падчерица.

— Хочешь проверить?

Она не успевает ответить, потому что в разговор, наконец, вмешивается Александра. Она делает шаг вперед, и это почти как подготовка к смертельному прыжку. Смотрит прямо на меня и, выбирая, как всегда, идеально подходящий фразе тембр голоса, говорит:

— Я уже позвонила Денису, сообщила ему обо всем.

Денис — это ее брат. Мягко говоря, не последний человек в соответствующих силовых структурах. Именно благодаря ему, я думаю, она вышла целой и невредимой из той истории с изменой, которая стоила жизни родному брату Островского.

— Уверена, — Александра кладет ладони на плечи дочери, притягивает Лизу к себе, как будто она маленькая и нуждается в утешении, — несмотря на разногласия, мы все хотим одного и того же — убедиться, что все произошедшее — трагическая случайность. А не чья-то большая удача.

Они думают, что в завещании Марата мы с Алексой — единственные наследницы.

И, конечно, если бы это действительно было так, то его смерть была бы на руку именно мне.

Даже жаль, что не могу от всей души рассмеяться ей в лицо и сказать, как сильно она заблуждается, корча из себя чуть ли не Шерлока.

Но мне нужно молчать.

Потому что о том, что Марат переписал завещание, вероятно, знают только двое: я и он.

И пока не удостоверюсь, что Марат не успел согласовать изменения с адвокатом, я буду врать.

Ради себя и Алексы.

— Может, поедешь со мной в Париж? — предлагает Ангелочек утром, пока мы валяемся в постели и пожираем какое-то неприличное для завтрака количество китайское еды.

Люблю это острое и пряное дерьмо больше, чем вычурную херню на красивых тарелках, которую подают в дорогих ресторанах. Наверное, потому что я тот еще «колхоз», как любит говорит одна моя, тоже русская, коллега, которая живет в Лондоне уже лет десять и считает, что этот срок дает ей право смотреть на других «рашас» как на унылое говно.

Иногда я развлекаюсь тем, что вламываюсь в ее компьютер и устраиваю красивый бардак в кодах, чтобы это выглядело как работа человека, у которого руки растут из того самого места с единственной вертикальной извилиной. Тогда «коренная англичанка» хотя бы ненадолго снимает корону и радует меня кислой рожей.

— У меня много работы, — говорю набитым лапшой ртом. — Пришлешь мне голую фотку с Эйфелевой башни?

— Ты — псих, — смеется Ангелочек, и не комплексует, когда одеяло сползает с ее груди до самого живота.