И меня никогда не грузило, что она трахается с кучей других мужиков.

Можно сказать, я почти по-дружески был рад, что симпатичная девчонка без комплексов хорошо и с удовольствием проводит время, и не комплексует, корча из себя непонятно что.

Но стоит подумать о Монашке и лапище Островского у нее на заднице — меня жестко лупит по обнаженным нервам.

Я гоню прочь мысли о ревности и инстинкте собственичества.

Мои к ней чувства — о другом.

В зале уже полно народа. Сразу видно, что здесь собралась та_самая публика: все разодеты, все сверкают: женщины — дорогими украшениями, мужики — золотыми часами и запонками с бриллиантами. На стенах — фотовыставка: украшения в шелке, атласе, на мелком песке тропического пляжа, в куске льда. Невольно ловлю себя на мысли, что возле некоторых хочется остановиться и рассмотреть внимательнее.

— Спасибо, — мило улыбается Ангелочек, когда проходящий мимо официант предлагает нам шампанское.

Я отказываюсь, а моя спутница весело хихикает, как бы невзначай окунает туда большой палец и посасывает его, глядя мне в глаза с ярким вызовом. Она любит секс, но еще больше любит всякую экстремальную хуйню, типа, потрахаться в туалете, в кабинке, на заднем дворе кафе прямо под фонарем. Наверняка уже успела прикинуть, где и как поимеет меня сегодня.

Я криво улыбаюсь в ответ, поверх ее головы осматривая зал.

В программе заявлена презентация лично от автора коллекции и аукцион, на которой будет выставлена пара украшений, созданных в единичном экземпляре. Ангелочек в лоб заявила, что было бы неплохо заполучить что-то в свою шкатулку.

Мы делаем круг по залу — Анфисы нигде не видно.

Ни ее, ни Островского, никого из этого змеиного семейства.

Пока, наконец, играющий в огороженной зоне маленький оркестр не сменяет монотонный ритм на что-то вроде вступительного марша. Все головы поворачиваются в одном направлении.

Ангелочек берет меня за руку и каким-то образом умудряется протиснуться вперед, в первую линию организованной гостями круглой «арены».

— А в жизни она очень милая, — слышу ее шепот куда-то мне в плечо.

Милая?

Я сжимаю кулаки, потому что взгляд намертво прикован к ее руке, в которой она сжимает ладонь сидящего в инвалидном кресле Островского.

Просто, сука, милая влюбленная семейная пара. Образец на обложку тупого журнала о консервации огурцов и вязании.

Ты счастлива, Монашка? Сыта и довольна?

На мгновение она будто слышит мой мысленные вопрос. Но, хоть мы с Ангелочком стоим впереди, практически у нее перед носом, Анфиса меня не замечает.

Она улыбается Островскому, еще раз пожимает его пальцы и, наконец, берет слово.

Во мне словно расцветает ядовитый цветок из лезвий.

Режет внутренности, лишает силы, пускает по венам яд сомнения, когда я замечаю стоящего прямо предо мной Рэйна.

Точнее, сначала я чувствую его запах.

Пока Островский в кабинете администратора галереи в последний раз «инструктирует» меня, как вести себя на людях, я почти спокойна и уравновешена. Даже странно, что совсем недавно узнала о предательстве родных матери и сестры, и теперь вынуждена играть уже даже не очень хорошо понимаю по чьим правилам.

Сегодня здесь появится Светлана.

Выйдет «в свет», явится а ля богиня.

Честно говоря, я уверена, что Островский сперва как следует почешет об нее кулаки, а потом просто избавится. И меня не трогает собственное глубокое безразличие к судьбе Светланы.

Меня уже вообще никто не беспокоит.

Только моя Капитошка.

Сейчас у меня нет выбора, кроме как подчиниться Марату. Но, чем черт не шутит? Если Светлана займет мое место и уговорит — как обещала — Островского отпустить нас с дочерью на все четыре стороны — я до конца жизни буду желать ей здоровья и благополучия.

Но я не разрешаю себе верить в благоприятный исход.

Больше никаких иллюзий. Больше никаких принцев в белом, которые обещают защиту, больше никаких шпионских игр. Залечь на дно и выжидать. В конце концов, Марат все равно уже одной ногой в могиле.

Но когда я выхожу в зал — в ноздри ударяет знакомый запах.

Сигаретный дым, кофе, кока-кола. Гремучая дурная смесь, усаженная на горячую бледную, исполосованную шрамами кожу.

Я на миг прикрываю глаза, вспоминаю ощущение выпуклых кривых шрамов под пальцами. Вспоминаю жадные дерзкие губы у себя на шее.

— Что за херня? — шипит Марат, до боли сжимая мои пальцы. — Что не поняла?

Показушно улыбаюсь до судорог за ушами, и прохожу глубже в зал.

У меня просто фантомные воспоминания.