Это она так об отце?

Я слышала, что в богатых семьях свои причуды, но даже мне, хоть меня никогда не баловали деньгами и вседозволенностью, не пришло бы в голову сказать что-то подобное о своих родителях.

— Я вегетарианка, — мой ответ.

— Серьезно?! — Лиза лениво смеется, затягивается и снова смеется. — Значит, мамочка права и ты действительно просто еще одна его овца. Имей ввиду, Долли: никто и никогда не встанет между мной и отцом. Потому что я его любимая единственная доченька, а ты только временная подстилка для известных нужд. В папочкином возрасте мужчин часто тянет делать глупости. Например, — кончиком зажженной сигареты она не очень аккуратно обводит мой контур, — заводить говорящий скот.

Она проходит мимо и нарочно громко охает, как будто в самом деле «случайно» стряхнула пепел прямо на подол моего свадебного платья. Пожимает плечами, корча извинения, и ныряет в зал, оставив после себя вонь ментолового дыма и дурного воспитания.

Помню, как однажды, пару недель назад, когда мы со Светой после примерки платья зашли посидеть в кафе, сестра вдруг начала рассказывать о том, что у Островского очень дурно воспитана дочь, и что она скорее придушит ее собственными руками, чем прогнется под «капризы мелкой засранки». Тогда эти ее слова показались мне довольно жестокими. Всем нужна семья и любящие родители — нам ли, двум сиротам при живых отце и матери, этого не знать? Даже попыталась вступиться за Лизу, хоть не знала о ней ничего, кроме имени. А Света посмотрела на меня, как на полоумную, и предложила избавляться от травоядного взгляда на мир, пока его хищники не пустили мне кровь.

Только теперь я начинаю понимать, о чем она тогда говорила.

Выждав еще пару минут, возвращаюсь в зал.

Островский уже ищет меня взглядом и когда усаживаюсь на свое место, наклоняется, чтобы сказать на ухо:

— Будь добра, больше не делай так, чтобы я искал тебя — и не мог найти.

— Я просто вышла подышать воздухом, Марат, — инстинктивно пытаюсь защититься, в ответ на что он находит под столом мое колено и медленно, словно тиски, сжимает его до моего едва сдерживаемого вскрика.

— Будь всегда на виду, Анфиса. Это понятно? Я хочу всегда знать, где ты, с кем и чем занимаешься. В любое время, когда мне захочется. Если я звоню посреди ночи — ты берешь трубку. Если я звоню, когда ты в душе — ты берешь трубку. Если я хочу, чтобы ты бросила все и приехала в ту точку, куда я скажу — ты собираешь вещи и выезжаешь. Или вылетаешь.

Синий взгляд мгновение фиксируется на моем лице.

Пальцы снова начинают выкручивать колено.

Быстро киваю.

Островский выжидает пару секунд и, наконец, убирает руку. Потом как ни в чем не бывало, поднимает бокал, встречая очередной тост за счастье новобрачных.

Его вторая жена — мать Лизы — изменила ему с его младшим братом.

Это слухи, которые я узнала от Светы, и даже когда мы были в своей комнате за закрытой дверью, сестра говорила об этом шепотом, как будто опасалась даже стен. Сказала, что подслушала это случайно, но не стала уточнять, от кого. А потом добавила, совсем еле слышно: «Его брат погиб — попал под колеса пьяному водителю грузовика». И посмотрела многозначительно, как будто эти два факта — измена и авария — могли быть как-то связаны между собой.

Я запрещаю себе даже думать обо всем этом.

Мой муж сидит слишком близко.

И он очень похож на человека, который, если захочет, может проломить череп кому угодно ради того, чтобы удовлетворить свое любопытство содержимым его мыслей.

Я никогда не представляла какой будет моя свадьба.

Сколько себя помню, в жоме разговоры велись только о возможном замужестве старшей сестры, а я всегда была где-то на периферии, как человек, который послужит семье «другим образом»: нянькой детей Светы, сиделкой престарелым родителям или что-то в таком же духе.

Может из-за этого мне все равно, что свадьба, которой у меня не должно было быть, проходит сквозь меня транзитом.

Заканчиваются поздравления и подарки.

Заканчивается день.

Нас с женихом провожают до машины: мы уезжаем первыми, а у гостей продолжится веселье до последнего ушедшего.

По дороге до дома Островский молчит: смотрит не в телефон, а куда-то перед собой, развязывая узел галстука и медленно, словно многофункциональный аксессуар, наматывая его на руку.

Я вспоминаю хватку этих пальцев и потихоньку отодвигаюсь на максимально возможное расстояние.

Муж это замечает.

— Боишься меня?

Интересно, какой ответ он желает услышать после того, как чуть не сломал мне ногу?

Вряд ли правдивый.

— Мне… нужно немного времени, чтобы привыкнуть к вам. Я не привыкла находиться наедине с мужчиной, которого едва знаю.

Удивительно, но он даже одобрительно качает головой. Правда, в его словах совсем иный смысл:

— Это хорошо, что ты не привыкла к мужчинам. Надеюсь, — бросает взгляд на роскошные золотые с бриллиантами часы, — тридцати минут тебе хватит, чтобы узнать меня поближе.