КАРТА ТОГО, ЧТО ВНУТРИ
Стивен Грэм Джонс
Для Келли О'Коннор: спасибо
Мне было двенадцать, когда я впервые увидел, как мой мёртвый отец пересекает комнату от дверного проёма кухни до коридора, ведущего назад, к подсобке.
Было 2:49 ночи — это я восстановил уже потом.
Я стоял рядом с пыльной шторой, задёрнутой поперёк переднего окна гостиной. Я оказался там не намеренно. На мне были только трусы. Никаких огней.
Лучшее моё предположение: незадолго до этого я смотрел в переднее окно, в заросли и пустоту, раскинувшуюся перед нашим домом. Об этом говорил привкус пыли в горле: на окне лежал тонкий её слой. Наверное. Я вдыхал её носом, потому что лунатики целеустремлённы — их не занимают подробности или последствия.
Если бы лунатикам было дело до подобного, я хотя бы надел бы шорты, а если уж пытался что-то разглядеть снаружи, то и очки тоже.
Лунатизм — это значит быть одержимым, да. Но не чем-то чужим, если по-честному. Одержим ты самим собой. Именно ты сам переставляешь ногу за ногой. Это не имеет смысла, но я не думаю, что это и обязано — по крайней мере в конечном счёте. Если что эта одержимость собой и говорит тебе, так то, что где-то глубоко внутри сидит настоящий ты, который весь день пытается пробиться наверх, выглянуть. Только у него получается, лишь когда защита слаба. Когда ты спишь.
На следующее утро — такова была моя обычная процедура после ночи, проведённой в брожении по дому словно мертвец, — я выходил на солнце и обследовал примятую траву и утоптанную землю на восемьдесят-сто футов перед передним окном. Мама была на работе, мой младший брат Дино прирос к какому-нибудь мультику, так что никто не выйдет на крыльцо, не крикнет: что ты там ищешь?
Если бы пришлось ответить, я бы сказал: ищу то самое, что искал прошлой ночью. Я надеялся, что моё бодрствующее я уловило какую-то закономерность в рельефе утоптанной земли, или зарегистрировало тусклое старое кольцо вытащенной пивной крышки, которое на самом деле поднимает ветхую фанерную дверь и открывает... что? Мне было всё равно. Что угодно. Что-нибудь. Старый склад фейерверков, зарытый труп, заглушённый колодец — неважно.
В тот день, когда я найду что-нибудь, это будет значить, что мои ночные блуждания имеют смысл.
Иначе я просто сломан, правда? Иначе я просто игрушка, которая просыпается ночью и натыкается на стены.
Но в то следующее утро мои шарящие пальцы не нашли ничего существенного. Только обычный мусор: маленькие стеклянные бутылки, несколько болтов с гайками и шайбами, приржавевшими к резьбе, обрывок ошейника и то ли полузарытое колесо давно исчезнувшей машины, то ли колесо машины, закопанной вверх дном и до сих пор на ней.
Второе мне, конечно, нравилось больше. Но чтобы допустить эту возможность, я должен был удержаться от копания по краям этого колеса.
Когда я оглянулся на переднее окно нашего модульного дома, я вполусилы ожидал снова увидеть силуэт мёртвого отца, стоящего в окне. Смотрящего на меня.
Окно было просто окном. Штора задёрнута, как велела мама, чтобы не пускать жару.
Всё равно я не сводил с него глаз.
Как я бы узнал его с расстояния в длину дома — не по лицу и не по сложению. Он умер, когда мне было четыре, и я сам чуть не умирал от пневмонии, когда Дино был год и жил у тётки, чтобы не заразился, когда мама ещё работала в одну смену. Всё, что у меня было, чтобы понять, как он выглядит, — это фотографии и пара смутных воспоминаний.
Нет, я узнал его той ночью, когда он шёл от дверного проёма кухни в подсобку, по силуэту. Из поясницы торчали шипы, верхняя часть икр выпирала неестественно, голова была тяжёлой сверху и как будто колышущейся, так что ему придётся пригнуться, чтобы попасть в подсобку.
Но — при всём, что на нём было, — он был абсолютно беззвучен. Никакого шелеста, того, что обычно слышно от фэнси-дансера, когда тот готов выйти или только что закончил.
Дело в том, что мой отец никогда не танцевал. Он не ходил на пау-вау, чтобы бороться за призовые. Одно из немногих, что я о нём помню: он не называл традиционалистов у городской колонки или в магазине «пережитками», как я слышал от других. У него слова всегда перемешивались — у Дино тоже, — так что у него получалось не «пережиток», а «перебежчик».
Отец не был ни пережитком, ни перебежчиком. Он не говорил на языке, не знал историй и не переживал, что не знает. Раз-другой в год подписывался тушить какой-нибудь пожар, но не ради защиты родных земель предков. Потому что при подписании выдавали зелёные шерстяные штаны. Их он продавал охотникам к осени. Раз в год, рассказывала мама, он обычно приходил домой в трусах — со свёрнутой в плотный комок двадцаткой в руке, чтобы резервационные псы её не вынюхали.
Вот мой папа, каким я его знаю.
Но в год-два после того, как он то ли утонул, то ли его утопили — истории ходят разные, и каждая имеет смысл, — когда мы ещё жили на резервации и его сёстры иногда нас смотрели, они рассказывали нам об отце в нашем возрасте, когда его глаза ещё были широко открыты от мечтаний.
Он был помешан на луках, стрелах и повязках на голову, говорили они, — игрушечных, из торговой лавки. Я представляю: когда ты вырастаешь в ковбойских краях, то западаешь на сёдла, сапоги и аркан. Когда вырастаешь в индейских краях, телевизор объясняет тебе, как быть индейцем. И начинается это с луков, стрел и повязок. Они — захватывающая часть твоего наследия. И их всегда найдёшь в сувенирной лавке.