Сквозь неосязаемые преграды

Безумный ученый изобретает машину, которая позволяет ему проходить сквозь стены и быть неуязвимым к любому оружию. А поскольку это происходит в разгар Второй Мировой Войны, за ним тут же начинают охоту нацистские шпионы, родные власти и просто неравнодушные граждане.

В этом строгом и беспристрастном отчете о моих удивительных приключениях я руководствуюсь искренним стремлением развеять те заблуждения, что были порождены крикливыми измышлениями столичной прессы. Их грубые искажения истины вызывают у меня самое решительное возмущение.

И это был еще самый безобидный из их сенсационных заголовков. Куда более оскорбительной лично для меня оказался заголовок, достойный низкопробных бульварных листков.

Мне, как заведующему кафедрой физики в респектабельном старом Плимутском университете и лауреату премий двух научных ассоциаций, безусловно, претит, когда меня именуют «физиком-плейбоем». Эта фраза несет в себе глумливый намек на юношеское распутство, что совершенно не вяжется с моей солидной академической репутацией и образцовым образом жизни.

Разумеется, я, доктор Персиваль Уизерс, ничуть не похож на плейбоя. Мне уже исполнилось тридцать семь лет – возраст вполне зрелый. Моя довольно худощавая фигура, как мне кажется, обладает известной долей достоинства. И я льщу себя надеждой, что очки в роговой оправе придают моему от природы серьёзному лицу подобающую степенность. Словом, я весьма далёк от образа того безрассудного маньяка с безумным взором, которого пресса живописала в столь ярких тонах.

И подумать только, что эта головокружительная вереница невероятных событий была вызвана случайным замечанием одного молодого студента! Ведь и вправду: не зайди в тот июньский полдень в мою лабораторию молодой Сандерс, я, возможно, никогда бы не предпринял шагов, повлёкших за собой столь грандиозные последствия.

Последние лекции семестра уже остались позади, и в тот злополучный день, когда вошел молодой Сандерс, я с увлечением предавался частным исследованиям. Он с любопытством уставился на приборы, расставленные на моём столе

– Над чем это вы работаете, доктор Уизерс? – осведомился он.

Будучи отнюдь не прочь порассказать о своих достижениях, я отступил от стола. Молодой Сандерс мне по-настоящему нравился, и мы не раз приятно проводили вечера, обсуждая математическую теорию газов.

– Сандерс, это то, что может принести мне премию Харрисона, – весомо сообщил я ему. – Полагаю, когда мой отчет об этом эксперименте увидит свет, он произведет настоящую сенсацию в сообществе физиков.

Он непонимающе уставился на меня.

– Но ведь это выглядит как самый обыкновенный медный куб и какой-то волновой излучатель, – заявил он.

В его словах была доля истины: на первый взгляд не было решительно ничего примечательного в медном кубе, стоявшем на столе перед излучателем, напоминавшим фотографический аппарат.

– Возьмите куб и осмотрите его, Сандерс, – предложил я.

Он протянул руку, собираясь исполнить мою просьбу, но тут же издал изумленный возглас:

– Да ведь этот куб не настоящий, доктор Уизерс! – воскликнул он. – Мои пальцы проходят сквозь него насквозь, словно там ничего и нет!

Словно не желая доверять собственным ощущениям, он снова попытался взять куб. И снова его пальцы погрузились в кажущийся твёрдым медный предмет, будто тот вовсе не существовал.

Я рассмеялся, от души наслаждаясь его ошеломлением. Когда он повернулся ко мне, его челюсть отвисла самым комичным образом.

– Да что же это такое, доктор Уизерс? – потребовал он объяснений. – Это ведь не настоящее вещество, верно?

– Самое что ни на есть настоящее, – заверил я его. – Но это не обычное вещество, из которого состоит весь остальной мир. Этот куб – контратерренное вещество.

– Контратерренное вещество? – эхом повторил он. – Не понимаю.

– Полноте, Сандерс! – укоризненно воскликнул я. – Неужели вы не читали о важнейшей теории, выдвинутой в начале 1941 года докторами Дираком [1] , Гамовым [2] и другими учёными? Их гипотеза о контратерренном веществе взволновала весь физический мир.

– Кажется, теперь я припоминаю, – задумчиво сказал Сандерс. – Речь ведь шла о возможности существования атома с противоположными зарядами, верно?

– Именно так, – кивнул я. – Каждый атом вещества состоит из ядра, окруженного кольцом электронов. В обычном веществе ядро имеет положительный электрический заряд, тогда как электроны обладают отрицательным зарядом.

– Но еще в 1932 году, – продолжил я, невольно переходя на свой привычный лекторский тон, – было обнаружено, что могут существовать электроны с положительным зарядом вместо отрицательного. Это побудило Гамова и других ученых выдвинуть теорию о возможности существования атома, ядро которого обладало бы отрицательным зарядом, а электроны – положительным. Иными словами, атома с зеркально обращенными электрическими зарядами. Они назвали этот гипотетический инвертированный атом «контратерренным веществом», в отличие от «терренного», то есть обычного вещества.