— Рома, — мой голос прозвучал хрипло. — Какого черта?
Он сел. Его лицо было растерянным, почти жалким. Женщина рядом сладко потянулась, и я узнала ее. Моя лучшая подруга, Илона.
— Арина? — Рома протер глаза. — Ты… ты же завтра…
— Решила сделать сюрприз. И, кажется, перестаралась.
Илона встала, поправляя волосы. На ее лице не было ни тени стыда. Легкая досада, скука, даже раздражение от того, что ее покой нарушили.
— Ариш, давай без драм, — сказала она лениво, растягивая слова. — Ты вечно в разъездах, вечно на объектах. Роме нужна женщина. Милане нужна мать, которая не пропадает месяцами. Я просто оказалась рядом. И, знаешь, мы полюбили друг друга. Такое бывает.
Пролог. Трещина в фундаменте
Есть вещи, которые не меняются годами: вкус утреннего кофе, горьковатый и бодрящий; привычный маршрут до работы, где каждый поворот отпечатался в подкорке; любимая царапина на паркете в прихожей, похожая на вопросительный знак. Я думала, что мой брак — из той же серии. Надежный, как несущая стена. Проверенный временем. Слегка потертый по углам совместного быта, но от этого только роднее и уютнее.
Я ошиблась.
Та ошибка была похожа на трещину в фундаменте — сначала незаметную, но в итоге способную обрушить всё здание до основания.
Наш особняк в поселке Заречье стоил мне пяти лет непрерывных кредитов, двух выигранных судов с подрядчиками, которые пытались сдать работу раньше, чем высохнет штукатурка, и одного нервного срыва, который я тщательно скрывала от всех, включая мужа. В три часа ночи, посреди стройки, когда пошел второй ливень за неделю и крыша снова потекла, я сидела на корточках в грязи и рыдала от бессилия. А на утро, высушив слезы феном, я пошла в банк выбивать новые кредиты. Но оно того стоило. Белый камень, привезенный из Турции, на солнце отливал теплой слоновой костью. Итальянская плитка во дворе, с затейливым узором, напоминала старинную мозаику. Панорамные окна в пол распахивали дом солнцу и звездам — идеальная картинка для идеальной семьи. Для него. Для дочери. Для меня.
Рома, мой муж, гений архитектурной визуализации, создавал на компьютере миры, в которых люди жили красиво и счастливо. Его рендеры были настолько живыми, что заказчики влюблялись в проекты с первого взгляда. А я, Арина Горчакова, создавала реальность, в которой этот мир у него был. Брала подряды, договаривалась с банками, ругалась с чиновниками и строителями. Моя строительная компания «Горчакова-Девелопмент» росла, портфель заказов пух, а особняк с каждым месяцем становился краше, обрастая деталями, которые я выбирала с любовью.
Я летела домой из Сочи, где закрывала очередной, невероятно сложный объект — апарт-отель на первой линии. Сделала всё на день раньше, тайком отменила важную встречу с инвестором и, счастливая и уставшая, предвкушала долгие выходные. В иллюминаторе самолета проплывали кучевые облака, похожие на сладкую вату, и мне казалось, что вся жизнь — такая же легкая и воздушная. Хотелось завалиться на наш огромный, мягкий, как сугроб, диван, смотреть с Ромой дурацкое шоу и пить чай с мятой, пока Милана, наша пятилетняя егоза, спит наверху, раскинув руки и ноги в разные стороны, как морская звезда.
Водитель высадил меня у кованых ворот в час ночи. Ночь пахла мокрой хвоей, свежестью и покоем. Серебристый свет луны заливал сад, делая его сказочным. Я бесшумно открыла калитку, прошла по дорожке, вымощенной плитняком, улыбаясь луне, которая запуталась в ветвях старого дуба. В доме горел свет на втором этаже — в нашей спальне.
Странно. Рома обычно засыпал под бесконечные сериалы в гостиной на первом.
Я вошла, бросила сумку «Луи Виттон» на пуфик в прихожей. Тишина была какая-то… неправильная. Звенящая. Плотная. Даже часы в гостиной, которые всегда тикали громко, словно притихли. Я поднялась по лестнице, ступенька за ступенькой, толкнула дверь спальни и застыла, превратившись в соляной столп.
Свет торшера с шелковым абажуром выхватывал из темноты нашу кровать. Мою кровать, которую мы выбирали в итальянском салоне полгода назад. На которой спали двое. Рома — я узнала его по крутым плечам, по тому, как он всегда подкладывал руку под подушку. И женщина. С длинными светлыми волосами, разметавшимися по моей наволочке из египетского хлопка. На тумбочке рядом стояла початая бутылка вина — того самого «Шабли», что я берегла целых полгода, ожидая нашу с ним годовщину.
У меня остановилось сердце. Мир сузился до этой картины, выхваченной светом лампы. Потом сердце дернулось и забилось где-то в горле, мешая дышать, горячим, неровным стуком. Я стояла и смотрела, как моя жизнь, которую я так старательно строила, рассыпается на тысячи острых осколков с оглушительным звоном в ушах. Это была не боль. Это было нечто большее — аннигиляция.
— Рома, — мой голос прозвучал хрипло, будто принадлежал не мне. — Какого черта?
Он дернулся во сне, сел, путаясь в одеяле. Спросонья его лицо было растерянным, испуганным, почти жалким. Женщина рядом завозилась, сладко потянулась, приподнялась на локте, откинув волосы с лица, и я узнала ее. Илона. Моя подруга. Моя лучшая подруга, с которой мы вместе учились в универе, которая крестила Милану, которая клялась мне в вечной дружбе, пока я тащила ее прогоревшие бизнес-проекты и давала в долг без расписок.
— Арина? — Рома протер глаза, и в этом жесте было столько виноватой глупости, что меня захлестнула волна ледяного презрения. — Ты… ты же завтра…
— Послезавтра, — отчеканила я, впиваясь ногтями в ладони до боли, чтобы не закричать, не броситься на них. — Но я решила сделать сюрприз. И, кажется, перестаралась.
Илона спустила длинные ноги с кровати, не спеша натянула мою шелковую пижаму — лавандового цвета, с кружевом, которую Рома дарил мне на прошлый день рождения! — и встала, поправляя волосы. На ее лице не было ни тени стыда. Легкая досада, скука, даже раздражение от того, что ее покой нарушили.