Лиза мечтала лечить людей, а в итоге стала специалистом по вскрытию тел. Её будни — это запах формалина, кипа отчетов и необходимость успевать делать компрессы почти слепой бабушке. Ну, и ещё один небольшой нюанс: по утрам она регулярно просыпается вся в чем-то липком и красном, что оттирается только хлоркой.
Всё идет своим чередом, пока в её морг не привозят тело, изувеченное с такой фантазией, что даже у видавших виды коллег сдают нервы. И тут Лизу осеняет. В прямом смысле. В голове проносится флешбек: она бежит по лесу, а в горле сладкий привкус охоты.
Теперь Лизе предстоит:
Срочно выяснить, кто она такая — маньяк или мифическое существо (спойлер: версия «просто стресс» больше не работает);
Скрывать «хобби» от соцработников, соседей и своего начальника — бородатого патологоанатома Бориса;
Найти других таких же — возможно, это будет уставший тролль-алкаш или педантичный вампир-бухгалтер;
Самое сложное: объяснить бабушке, почему на ковре опять пятно, пахнущее дичью и грехом.
Лёгкое фэнтези о том, как совмещать карьеру, заботу о семье и инстинкты древнего монстра. И не сойти с ума. Хотя бы до обеда.
АКТ 1: ЗАПАХ ХЛОРА И КРОВИ. Глава 1: Карьера начинается с трупа.
Если вам скажут, что работа в морге — это сплошная романтика, тишина и умиротворение, не верьте. Врут.
На самом деле, это вечно скрипящие двери (наша, например, издавала звук, будто её режут тупым ножом), пахнущий на всю округу формалин и начальник, который вечно не в духе. А ещё — вечная нехватка салфеток. Но я не жалуюсь. Честно.
В тот день я вкатила в отделение тележку со своим первым «подопечным». Гражданином, который отправился в мир иной, судя по всему, от скуки — такое у него было удивлённое лицо.
— Смирнова, — донёсся из кабинета голос Бориса Игнатьевича, моего босса. — Не копайся там! Приёмка в десять, бумаги к одиннадцати, вскрытие в полдень! Чё как в аптеке, растянула!
Борис Игнатьевич был человеком старой закалки. Говорил так, будто всё ещё командовал полком, а не заведовал моргом.
—Так точно, Борис Игнатьевич! — бодро откликнулась я, хотя внутри всё сжалось в комок. — Уже всё делаю!
Я потянулась за скальпелем. Руки не дрожали — вот что тренировка делает. Гордость распирала. А потом я взглянула на руки покойного. Ссадины, мозоли. Руки, которые держали лопату, или молоток, или ребёнка. Жизнь.
И тут мои собственные пальцы свела судорога. Резкая, противная. В висках застучало. И перед глазами поплыли картинки: Тёплый пол. Удар в колено. Осколок стекла. И запах. Свежей земли, хвои и… чего-то медного, сладкого. Страха.
Я дёрнулась, едва не уронив инструмент.
— Смирнова! — рявкнул Борис Игнатьевич. — Ты там не разнежилась?
— Всё в порядке! — пискнула я в ответ.
Вдох-выдох, Лиза, соберись. Ты же почти врач.
Я снова взяла скальпель. Лезвие блеснуло под люминесцентными лампами. Разрез — идеально ровный. Я уже было настроилась на профессиональный лад, как мой нос снова подвёл меня.
Прямо под смрадом смерти и химии витал другой запах. Свежая кровь. Та, что пахнет жизнью, адреналином, охотой. У меня так прибавилось слюней, что я едва сглотнула. Что за ерунда?
Закончив, я помчалась к раковине. Мыла руки трижды, до красноты, стараясь смыть вместе с запахами этот странный, звериный интерес, который предательски копошился где-то глубоко внутри.
В кармане запищал телефон. Бабуля. Шестой звонок подряд.
— Лизанька! Ты жива? Почему не берёшь? Ты поела? — её голос, тонкий и тревожный, впился мне в ухо.
— Жива, бабусь, всё хорошо. Работаю, — уткнулась лбом в холодный металл раковины.
— А… Ну ладно. А то мне опять этот пёс чёрный снился. Во дворе рыщет, кости грызёт. Ты будь осторожней, доченька.
— Обязательно, — пообещала я, глядя на свои вымытые до стерильности руки и представляя, как они разрывают плоть. Желудок предательски и громко заурчал.
— Лизанька! Ты голодная! Съешь пирожок, я тебе в сумку положила! С капустой!
Я потянулась к своей сумке и нащупала свёрток в клетчатой тряпочке. Рядом лежала папка с дипломом. Я провела языком по зубам. Ровным, человеческим.
— Спасибо, бабушка. Как раз собиралась.
Я положила трубку и упёрлась руками в раковину, глядя на своё отражение в хромированном кране. Обычное лицо. Уставшее. Ничего особенного.
Просто первый рабочий день. И дикое, звериное желание зажевать этот самый пирожок с капустой чем-то посерьёзнее. Пирожок с капустой на вкус был как пирожок с капустой. Разочарование. А ведь в глубине души я почему-то ожидала, что после вчерашних… э-э-э… непонятных сновидений с беготней по лесу, мои вкусовые рецепторы потребуют крови и печени с луком.
А нет. Бабушкина выпечка по-прежнему рулила.
Я уже собиралась заварить себе чай в крошечной комнатке для персонала, как дверь распахнулась и на пороге возник Борис Игнатьевич. Его борода, казалось, вибрировала от негодования.
— Смирнова! Чайник отложи! К нам «гости» с улицы прибыли. Приёмка вне плана. Видимо, кто-то очень торопился отправить нам свой бренный сосуд, — проворчал он, и я заметила, как он нервно потирал пальцы. — Иди, знакомься. Дело… своеобразное.
«Своеобразное» от Бориса Игнатьевича звучало так же, как «интересненькое» от таксиста, который везёт тебя в глухую промзону ночью. Сердце ёкнуло.
— А что с ним? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Сама увидишь. Там… этакий творческий подход. Очень. Словно Пикассо взялся за анатомию с особым энтузиазмом.
Я последовала за ним, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От какого-то странного, щекочущего предвкушения. Как будто я на пороге чего-то важного. Или ужасного. Или и того, и другого сразу.
В приёмной стояла новая тележка. И над ней столпились двое санитаров — Аркадий и Юра, наш местный комический дуэт. Аркадий, мужчина с лицом вечного деда Мороза, бледнел. Юра, щуплый паренёк в очках, что-то нервно бормотал себе под нос на каком-то южном диалекте: