— Ну. Договаривай.

— Неважно. Забудь.

Наутро мы распрощались с хозяевами, и уже в три пополудни здоровенный черный таксист, улыбаясь от уха до уха, лихо вывернул с Сахара-авеню на Стрип — кипящую азартом и бурлящую жизнью артерию Вегаса.

Джош стал наведываться к нам все чаще и чаще. После ужина я уходила спать пораньше — не хотела мешать. Да и не очень тянуло смотреть лишний час на физию Джоша. А по правде сказать, и лишних пять минут тоже.

— Тебе он не нравится? — спросил Сеня как-то утром, едва Джош, виляя бедрами, скрылся за входной дверью.

— Прекрасный вопрос.

— Ладно. С понедельника начинаются курсы.

— Что? Какие курсы?

— По утрам — английского в Бруклин-колледже. Три часа в день, рассчитаны на полгода. Позанимаешься, подтянешь язык, смягчишь акцент. По вечерам там же возьмешь какие хочешь — по специальности. Тут, правда, полугодием не отделаешься. На аккаунтера учиться года полтора. На сетевого администратора — два с половиной.

— Ты шутишь? — я от удивления едва не сыграла со стула. — У меня нет денег за это платить.

— Ты хотела сказать «у нас нет»? Найдем деньги, авось не обеднеем.

— О господи! Представляю, что скажет мама.

— Ни черта ты не представляешь. Это как раз ее идея. Ну, в смысле, наша с ней общая.

Как-то вечером Сеня пришел без лица. Краше в Мавзолей кладут.

— Сень, что случилось?

Он закусил губу и посмотрел на меня.

— Мы с Джошем...

— Что вы с Джошем?

— Расстались, — Сеня привалился к двери спиной и стукнулся о нее затылком. — Он меня бросил.

— Ох ты...

Ночью я не могла уснуть. Сеня ходил по квартире, стараясь не шуметь, но было слышно. Я крутилась с боку на бок и потихоньку зверела. А потом вспомнила, что где-то когда-то у меня был «Донормил»...

Я прошлепала на кухню и включила свет. Мать честная! На столе красовалась разграбленная аптечка, таблетки были сложены аккуратными разноцветными кучками, по соседству стояла бутылка вискаря. Супружник медитировал над этим бардаком.

— Ну-ка, повернись ко мне.

Сеня послушно поднял голову. Я размахнулась и влепила пощечину. Вторую! Третью! Сеня не сопротивлялся.

— Что ты отсюда съел?!

— Ничего, — промямлил Сеня. — Только выпил немного...

— Выпил?! Нажрался и решил, что из-за этого поца с глазами жизнь не мила? Так?

Сеня виновато кивнул.

— Шмак безмозглый, — я влепила еще одну затрещину. — Шлимазл! Кретин! Жить он передумал, шмекеле поцеватый!

Сеня поморщился так, будто ему жал галстук.

— Маш, хватит.

— Хватит ему... Живо убирай весь этот халоймес.

Сеня принялся складывать таблетки в тубы. Пальцы у него подрагивали, таблетки не попадали в горлышки. Я посмотрела на безобразие и присоединилась.

— Давай кофе сварим? — предложил Сеня.

— Угу.

Мы навели порядок и устроились за столом с кружками. Пили кофе молча, но без напряжения — уютно, как бывает между очень своими уставшими людьми. Рассвет занимался, и вдалеке, над Ист-Ривер, небо уже порозовело.

— Знаешь, Маш, я иногда забываю, что ты...

— Что я фиктивная?

— Что ты не еврейка.

Рука у меня дрогнула, кофе выплеснулся на скатерть, и пятно разбежалось по ней звездастой кляксой.

— С чего ты взял?

— Да знаю. Давно уже.

— Как?!

— Еще тогда. До Лас-Вегаса, — улыбнулся Сеня.

— Неужели Дашка?.. — обомлела я.

— Угу. Она и сказала.

— Зачем?

— Да просто все очень. Она тебе, Маш, позавидовала. Я это сразу понял, еще до того, как она сказала. И не хлопай ресницами, геи такие вещи чуют не хуже баб.

— Разведешься со мной?

Сеня вздохнул, поднялся, взъерошил мне волосы.

— И кто из нас после всего шмак и шлимазл? Дуреха ты, Машка, даром что шикса. Разведешься, скажешь тоже. Когда мне так с женой повезло.

Сегодня горькая и памятная дата — 100 лет с начала 1-й мировой войны... Вовлечено в нее было огромное число стран, погибло много миллионов человек, покалечено столько судеб, семей... Горе горькое...