В замке повернулся ключ. Я положил книгу на столик и огляделся. Мои друзья убрали осколки вазы и вернули мебель на место.

— Пушкина читаешь? А руки мыл? — папа исчез в ванной, пожурчал, поскрипел, постучал, крякнул и снова возник в гостиной. В нашей семье много шума означает недовольство. Я закрыл книгу и увидел сходство с нашей вечерней книгой.

— Папа... это не Пушкин.

Он приложил ладонь к моему лбу, открыл книгу и начал листать.

— Боже мой... какая древность... откуда?!

— Я нашел черную книгу.

Я начал рассказывать. И отец все понимал. Взрослые часто понимают больше, чем нам кажется. Когда я закончил свой рассказ, он положил узкую ладонь на книгу — по цвету почти не отличишь от переплета — и сказал книге:

— Вот мы и встретились. Здравствуй, Зенодот!

—...Мефодий Маркович? — уточнил я.

— У великого чернокнижника бывает много имен.

— А Пушкин?

— А Пушкин слишком торопился — ему надо было вытаскивать прадеда, держать время. Но он сам, русский мальчик Саша Пушкин, оказался слишком большим узелком на ткани мироздания... слишком много энергии, слишком много мысли, слишком много страсти.

— А я?

— А от тебя я не ожидал. Мне бы и в голову не пришло, что Зенодот может жить на соседней улице. Ты об него обжегся — и сам загорелся.

— А ты??!

— А я когда-то очень мечтал быть русским мальчиком и жить в Москве, как Пушкин. — Сверкнули в улыбке зубы: — Такая у нас семья, мой мальчик, — всего добиваемся. Надо только знать, чего хочешь.

У меня было ощущение, будто я падаю с Луны — валюсь в трубу стремительно и не за что зацепиться, — а внизу на Земле мягкая соломка подстелена.

Когда-то мой папка катал меня из комнаты в комнату, умел ржать и игогокать как никакой другой папка в мире. Он читал мне сказки голосами Прекрасных Василис и Бессмертных Кащеев — и радовался, когда я начал читать сам. Он собирался на лыжную базу или на дачу и спрашивал меня, что я буду читать. Он тыкал вилкой в пустую тарелку и читал вслух сказки Шефнера. И мы с мамой ухахатывались над сказками и подкладывали папе котлету. Но я вырос, а папка не изменился. Он даже не заметил, как стал черным. Даже не вспомнил, что был белым. Он остался в детстве — так я думал.

И вот со мной рядом оказался мудрый друг, который все видит, все замечает — и улыбается мне все той же улыбкой из моего детства, лукавой и понимающей.

Я вздохнул:

— Сколько раз нужно прочитать Книгу, чтоб Мефодий ожил?

Санкт-Петербург. День близился к ночи. Мужчина вынул ключи с брелоком от домофона, подходя к парадной. Из темноты ему навстречу шагнули трое в строгих костюмах, и один очень вежливо спросил:

— Не подскажете, как пройти в библиотеку?

— Чо? — не понял прохожий.

Резкий удар справа. И темнота.

На следующий день на отделении травматологии потерпевший узнал от других пострадавших, что в городе уже нельзя говорить «чо?» и лучше досконально знать, как пройти в библиотеку, и неплохо показать на карте, если потребуется, кратчайший маршрут, иначе можно получить и в челюсть.

— Кто они? — побледнел наш герой.

— Учителя русского языка, — вздохнули все.

— Культурная столица должна быть культурной! И баста! — возглашал очкастый предводитель педагогов, немного красуясь перед телекамерами.

Тревога охватила город. Ведь первый встречный на пустынной улице мог задать вам негромко вопрос:

— А читали ли вы Достоевского?

И если вы неуверенно кивнете в ответ, то и уточнить мог с многообещающей и сладкой угрозой в голосе:

— А что именно?

И нужно было тогда не ошибиться в названии.

Учите русский язык. Читайте. На всякий случай. Пожалуйста.

Я сидел в камере уже очень давно.

Сквозь решетку пробивался узкий луч солнечного света. В нем медленно перемещались пылинки, слегка вальсируя под неслышимую вселенскую музыку.

Я протянул осторожно руки к лучу. Коснулся. Тепло растекалось. Всматриваясь, как играет свет на моих ладонях, я стал ловить его, переливать с ладони на ладонь. Руки светились, просвечивали. Пальцы перебирали отсветы, купаясь, и вдруг сами собой стали лепить из струящегося сияния небольшую птицу.