Лайле Карсон позарез необходим заработок. Проведя больше года в Берлине ради участия в клинических испытаниях лекарства от волчанки, девушка болезненно осознает, до какой степени медицинские счета опустошили сбережения ее родителей. И когда подворачивается возможность устроиться няней, Лайла не может отказаться.
Пока они рука об руку создают настоящий дом для малышки, отчаянно нуждающейся в них обоих, возведенные вокруг собственных сердец стены начинают рушиться. Лайла постепенно узнает, что за кокетливыми подмигиваниями и напускным легкомыслием Кирана скрывается нечто большее, в то время как сам он твердо намерен вернуть девушке все, чего ее лишила болезнь.
Но когда «долго и счастливо» не гарантировано ни одному из них, придется отчаянно побороться за шанс на новую жизнь.
Тем, кому пришлось утратить себя, прежде чем обрести смысл жизни.
Вы были ценны с самого начала и заслуживаете каждого второго шанса, который подарит жизнь.
Пролог
Киран: Спросил у Беллы, не обзавелась ли ты в Берлине новым номером
Киран: Представь, как сердце кровью облилось, когда та ответила «нет»... Выходит, ты преспокойно получаешь все сообщения и сознательно их игнорируешь
Киран: НО, если искать плюсы: по крайней мере, теперь не придется взламывать телефон Беллы и красть твой номер
Киран: Чего я, разумеется, делать и не собирался
Киран: Нарушение личных границ, все дела
Киран: К слову, как тебе Берлин?
Киран: Не обижают? Очень на это надеюсь. Если что не так – только дай знать, и я заряжу шайбой кому-нибудь между глаз
Киран: Если ты против рукоприкладства, могу устроить серьезную головомойку
Киран: Правда, чтобы я определился с методом, тебе все-таки придется ответить
Киран: Ну ладно, ладно...
Киран: Никакого насилия
Глава 1 Киран
Глава 1Киран
Брат от другой матери:Все в порядке?
Брат от другой матери:Андерсон в бешенстве из-за того, что ты свалил посреди тренировки
Брат от другой матери:Эшфорд?
Брат от другой матери:Ты начинаешь меня пугать, чувак. Перезвони
Щеки тяжело раздуваются – я изо всех сил заставляю ноги бежать. Мозг отчаянно вопит: быстрее, быстрее, быстрее.
Внезапно все вокруг расплывается. Приходится часто моргать, чтобы смахнуть пелену, но слезы безостановочно текут по лицу. Как бы усердно ни перебирал ногами, как бы высоко ни задирал колени, я недостаточно быстр.
Черная машина, в которой сидел миллион раз – с облупившейся краской, рваными поцарапанными сиденьями и дребезжащим мотором, – поднимает столб пыли и уносится прочь... без меня.
— Мам!
Я не узнаю собственный голос. Он совсем не похожна мой.
Звучит надломленно.
Крик начинает срываться и затихает вместе с машиной, скрывающейся за поворотом.
Я не замечаю выбоину. Очередной панический вопль вырывается из груди, когда кроссовки спотыкаются о неровность. Глаза расширяются от ужаса: мамина машина огибает деревья и полностью исчезает из виду ровно в ту секунду, когда я со всего размаху впечатываюсь в землю.
Стон боли срывается с губ – колени, щека и ладони скрежещут по гравию. Жар от содранной кожи сливается с огнем, полыхающим в груди и горле.
Я пытаюсь встать, но боль вырывает из меня визг. На этот раз другой. Так скулит раненый зверь в передаче о животных, когда в него вгрызается хищник.
Я приподнимаю голову. Губа дрожит, взгляд затуманен скопившимися слезами.
— Мам, пожалуйста! Я буду хорошим, о-обещаю!
Сердце сильно сжимается, замирает на мгновение, а затем начинает бешено колотиться. Накатывает новая волна паники, но уже по совершенно другой причине.
Дедушка умер от разрыва сердца. Неужели мое сердце вот-вот тоже разорвется?
Кое-как поднявшись на ноги, я игнорирую вспышки боли во всем теле, потому что они – ничто по сравнению с болью внутри. Может, я еще смогу ее догнать...
Я снова пытаюсь бежать, но ноги не слушаются.
Хныча, я падаю на колени иплачунавзрыд .
— Мам, пожалуйста.
Это из-за того, что я съел последний клубничный «Поп-тартс»1?Я не смог удержаться. Был так голоден, что живот сводило. Я ничего не ел несколько дней.
Она не выглядела злой, когда велела выйти и поискать щенка на обочине. Может, рассердилась, что я не смог его найти?Я правда очень старался; смотрел во все глаза, но нигде не увидел.
— Мам?— хриплю я.
Желудок скручивает от мерзкого чувства, рот наполняется слюной.
О нет.
Ненавижу, когда меня тошнит. Это пугает. Рвота идет через нос, и я не могу дышать.
Никто не поможет почувствовать себя лучше. Не то чтобы мама когда-нибудь это делала, но иногда, когда я болел, а ее не было дома, я ложился в ее кровать и обнимал подушку.
Здесь нет ее подушки.
У меня ничего нет.
От очередного спазма глаза лезут на лоб. Не успеваю даже отползти на обочину, как меня рвет. Я давлюсь и задыхаюсь, слезы градом катятся по щекам. Выходит совсем немного, ведь все, что было у меня в желудке, – это тот самый «Поп-тартс».
— П-пожалуйста, — икаю я, когда приступ прекращается, не зная, кого умоляю.
Я один. Паника, какой никогда раньше не испытывал – сильнее, чем в те дни, когда она бросала меня в квартире без еды и воды, сильнее страха больше никогда ее не увидеть, – парализует тело.
Сильнее, чем страх перед тем плохим дядей, который иногда к нам приходит.
В руках начинается покалывание, грудь вздымается так быстро, что я боюсь уснуть и никогда не проснуться. Черные точки, похожие на ночное небо, застилают обзор.