Я произнёс вслух несколько слов на архаичном наречии, которые вычитал в библиотеке из раздела о ментальной магии и которые на самом деле означали что-то вроде «да пребудет покой в чертогах мудрости», но звучали достаточно грозно, чтобы произвести впечатление. Голос разнёсся по арене, и трибуны притихли, потому что светящаяся печать и ритуальные слова на мёртвом языке выглядели именно так, как должно выглядеть секретное заклинание наследника Великого Дома.

Вот и славно. Все увидели и запомнили. А теперь приступим ко второму акту.

Свободной рукой я сорвал с пояса три мешочка и швырнул их себе под ноги. Они лопнули от удара о землю, и густой серый дым рванул во все стороны, окутывая меня плотным облаком за какую-то пару секунд. Трибуны загудели, ходоки отступили на шаг, а я в этом сером коконе, невидимый и неслышимый, наконец позволил себе выдохнуть.

Правая рука нырнула за пазуху и нашла то, что искала: небольшую чёрную трубку, длиной в ладонь. Она не блестела, а наоборот — поглощала свет, как маленькая дыра, и когда я сжал её в кулаке, то почувствовал слабую вибрацию, похожую на пульс чужого сердца.

Приручатель. Запрещённый артефакт, которого не должно существовать, и за одно хранение которого можно получить от пяти до пятнадцати лет каторги. Он достался мне в Рубежном, когда мы разобрались с работорговцами, и с тех пор лежал в тайнике, дожидаясь своего часа.

Поначалу я думал, что штука умеет только одно — бить химер по ядру, обездвиживая и вырубая их. Полезно, но грубо, а грубые инструменты мне никогда не нравились. Однако название «Приручатель» не давало покоя, потому что приручить и обездвижить — это немного разные вещи, и кто-то, кто давал имя этому артефакту, явно имел в виду первое, а не второе.

Так что я порылся в архивах академической библиотеки и кое-что нашёл. Старый трактат о ментальных частотах химер, написанный почерком, от которого слезились глаза, да ещё и на языке, который наполовину вымер.

Там описывалась «мелодия контакта» — особая последовательность, которая не глушила ядро-осколок, а резонировала с ним, открывая на несколько секунд прямой ментальный канал между человеком и химерой. И не только химерой, потому что автор трактата особо подчёркивал, что Приручатель бьёт по животной сущности как таковой, а значит, работает на любом существе, в котором она есть: химерах, фамильярах, магически изменённых зверях, да хоть на обычной дворовой собаке, если той не повезёт оказаться рядом.

Фамильяр огневика был не химерой, а существом другого порядка, связанным с хозяином напрямую через осколок ядра. Но кот оставался котом, какую бы магию в него ни вшили, и животная сущность в нём никуда не делась. А значит, мелодия должна была до него достучаться. По крайней мере, так утверждал полуистлевший трактат, написанный человеком, который умер лет двести назад и не мог ответить на уточняющие вопросы.

Проверить заранее я не мог, потому что единственная доступная химера — Сизый, а объяснять ему, зачем мне нужно экспериментировать с запрещённым артефактом на его ядре, я не собирался. Одно неловкое «братан, постой смирно, я тут кое-что попробую» — и через час об этом знала бы вся Сечь, включая бродячих собак. Так что сегодня произойдёт либо блестящий дебют, либо грандиозный провал, и узнать, что именно, я мог только одним способом.

Я поднял трубку к губам, расставил пальцы по отверстиям в том порядке, который вызубрил наизусть по полустёртой схеме из трактата, и на секунду замер. Всё, что было дальше, зависело от одного выдоха: либо теория сработает, либо я останусь один против троих с бесполезной деревяшкой в руках и очень неопределенным будущим.

Я свистнул.

Не прозвучало ни единого звука. Люди ничего не услышали, потому что артефакт работал на частоте, которую человеческое ухо не воспринимало.

Но вот пальцы чувствовали. Вибрация пошла по чёрному дереву, тонкая и сложная, похожая на пульс живого существа, и с каждой долей секунды она становилась сильнее, уверенней, будто трубка просыпалась после долгого сна и вспоминала, для чего была создана.

Где-то за пределами моего слуха сейчас звучала мелодия, которую не играли уже десятилетия, и я мог только надеяться, что вызубренная вслепую последовательность сработает.

Секунда… Две…

А потом на краю дымового облака раздался кошачий визг, короткий и сдавленный, и сердце ухнуло вниз, потому что визг мог означать что угодно — и контакт, и агонию, и то, что я только что убил чужого фамильяра на глазах у пяти тысяч зрителей.

А затем мир вокруг меня исчез.

Секунду назад вокруг ревели пять тысяч глоток, а потом всё разом пропало, будто кто-то выдернул вилку из реальности. Ни звуков, ни запахов, ни ощущения собственного веса, только бесконечное белое ничто без края и без дна, и я завис в этом ничто, как муха в янтаре, с единственной мыслью, которая билась в голове с настойчивостью мигрени: такого в трактате не было…

В нём было много чего: схемы резонансных частот, описания ментальных каналов, полустёртые формулы на языке, добрую половину которого я совершенно не понимал. Но ни на одной из пожелтевших страниц, которые я вызубрил до рези в глазах, не значилось ни слова про бесконечную белую пустоту, в которую тебя засасывает после свистка в запрещённый артефакт.