— Вы это пить не будете, — сказал он с искренней болью.

— Уже пью, — сказала я и отпила.

Гадость, конечно. Но дело было не в чае.

— Это самое высокомерное, что я от вас слышала, — сказала я. — А я от вас слышала, как вы сравниваете себя с человеком, которого «обокрали», хотя у вас триста квадратов и две машины.

— Это разные вещи, — сказал он.

— Это абсолютно одинаковые вещи, — сказала я. — Вы просто привыкли, что вам никто не возражает, потому что вас все боятся.

— Вы не боитесь.

— Я вас просчитала, — сказала я. — Кого просчитал — того не боишься.

Это была правда, прочитанная не в ту сторону, как всегда. Он услышал в ней комплимент. Я сказала её про другое.

Он рассказал мне, что в детстве хотел строить мосты — настоящие, через реки, — и что инженер в нём так и не умер, просто пересел с мостов на деньги, потому что деньги — это тоже конструкция, просто из цифр. Я слушала и думала: вот он, тот мальчик, который хотел строить, а вырос в того, кто научился рушить так, чтобы упал не он. И между мальчиком с мостами и мужчиной с моим папой под ногами — всего одна «неточность».

Я не сказала этого. Я смеялась над его чаем.

Мне было хорошо.

Мне было так хорошо, что я не сразу заметила, как мне страшно.

Это приходит теперь так — внахлёст. Сначала тепло, потом ужас, и второе всегда чуть позже первого, как гром после молнии: сначала видишь вспышку, потом доходит звук.

Я сидела в его конторе, в восемь вечера, спорила о чае, смеялась настоящим лицом — и вдруг услышала гром.

Я подумала: я могла бы так жить.

Просто так — спорить о запятых, проигрывать ему пари на «выспаться», слушать про мосты. Я двадцать пять лет не жила, я готовилась. А оказывается, жизнь — вот она, вот этот дурацкий вечер, и она такая простая, и её можно просто взять.

Нельзя.

Мне нельзя. Потому что у этой жизни есть цена, и цена — забыть, кто он и что он сделал. А я не имею права забыть. У меня дома лежит письмо, которое помнит за меня, даже когда я смеюсь над его чаем. Письмо не смеётся. Письмо считает дни.

Я посмотрела на часы и сказала, что мне пора.

— В среду я приду в десять, — напомнил он. — Проигравший держит слово.

— Я прослежу, — сказала я.

И поехала домой, и всю дорогу держала в себе этот вечер, как держат в ладонях что-то тёплое в мороз, зная, что оно вот-вот остынет.

Дома я первым делом — раньше пальто, раньше всего — сказала себе, в тёмной прихожей: «ещё не сейчас».

Я говорю это себе, не письму. Письму всё равно — оно лежит, где лежит, со своим назначенным днём, и день этот идёт ко мне сам, считает за меня, пока я смеюсь над его чаем. От меня не нужно ничего. Я не могу его ни приблизить, ни отодвинуть. «Ещё не сейчас» — это всё, что я умею ему сказать, и это даже не ему, а себе: потерпи, ещё не сегодня, ещё есть время.

И вот тут, в тёмной прихожей, я впервые за всё это время поймала себя на жуткой, тихой мысли.

Я сказала «ещё не сейчас» — и почувствовала не привычную злость, не ужас, не вину.

Я почувствовала, что не хочу говорить это вечно.

Я хочу однажды сказать другое слово.

То, которого в моём письме нет. То, которое я выкинула три года назад своими руками.

«Никогда».

Я очень испугалась. Сильнее, чем когда-либо боялась его. Сильнее, чем боялась себя.

Потому что хотеть сказать «никогда» — это и значило то самое слово, которое я себе всё ещё запрещаю.

Я не сказала его даже в пустой прихожей.

Но в ту ночь я впервые заснула, думая не о папе.

И проснулась с виной, как будто изменила мёртвому.

Я опоздал на работу впервые за десять лет.

Пришёл в десять. Не в восемь — в десять. Потому что проиграл пари про запятую тихой девочке в очках, а я человек слова: проиграл — плати.

Десять лет я вхожу в свою контору первым. Раньше уборщиц, раньше света за окном зимой. Мои люди привыкли, что когда они приходят — я уже за стеклом. Это часть того, что они обо мне думают: что я не сплю, не ем, не живу, что я всегда здесь. На этом многое держится.

Сегодня я вошёл в десять, и зал замер. Не явно — на полсекунды. Кто-то поднял голову и тут же опустил, кто-то переглянулся. Глеб Сторожев опоздал. Маленькое землетрясение в их маленьком предсказуемом мире. Я прошёл к себе, не объясняя, — я ничего никому не объясняю, — и ловил себя на нелепом, давно забытом ощущении: мне было весело. Я опоздал на собственную работу из-за запятой, и мне это нравилось.

Это уже ни в какие ворота не лезло, и я это понимал, и мне всё равно было всё равно.