Полина встала, обошла стол и обняла меня. Крепко, неудобно, не как обнимают коллегу на прощание, а как обнимают своего — всем телом, не отпуская. От неё пахло её духами и тем чаем, который она пьёт литрами. Я стояла, уткнувшись в её плечо, прямая, как палка, потому что я разучилась, что делать руками, когда тебя обнимают. Меня не обнимали так с тех пор, как не стало папы. Десять лет. Я забыла, что у этого вообще есть температура — что живой человек тёплый.

— Если этот твой «кто-то» тебя обидит, — сказала она мне в макушку, — ты возвращаешься. Слышишь? Дверь открыта. Я их убиваю, ты помнишь правило.

Я кивнула ей в плечо.

Я не сказала, что «этот кто-то» — это и есть тот, кого я пришла убить я сама. И что дверь, в которую она велит мне вернуться, я закрываю за собой своими руками. Без отмены.

Игорь ждал меня у лифтов.

Лифтовый холл в этот час был пуст и тих, горела половина ламп, и его крупная неподвижная фигура в дорогом сером свитере стояла там так, будто стояла всегда, — он ведь и правда стережёт эти холлы, это его место, его этаж под ним и над ним. Не специально — он там не «ждёт», он там просто бывает, как погода. Но в тот вечер он стоял так, что мимо него было не пройти, и смотрел на меня своим тяжёлым, медленным взглядом, в котором никогда ничего не прочитать, кроме того, что он уже всё прочитал сам.

— Климова, — сказал он.

Не «Гущина». При людях он зовёт меня по легенде. Это у нас с ним негласное: на людях я Климова, и он мой секрет держит так же ровно, как держит всё остальное в этом здании.

— Игорь Андреевич.

— Говорят, уходишь.

— Ухожу.

— К нему.

Это не был вопрос. Он знал. Конечно, он знал — он единственный, кто знал с самого начала, к кому я иду, ещё тогда, год с лишним назад, когда сказал мне в коридоре мою настоящую фамилию.

Я не стала отрицать. Ему — нет смысла.

— Я тебя не остановлю, — сказал он тихо. — Я понял ещё год назад, что тебя нельзя остановить. Тебя можно только проводить взглядом. Я и провожаю.

— Зачем, — спросила я. И сама удивилась, что спросила. Я редко спрашиваю «зачем» — обычно я и так знаю.

Игорь помолчал.

— Потому что мы тебе должны, — сказал он. — Я, Артём, Кирилл. Мы в пятнадцатом поступили чисто по бумагам. А твой отец заплатил по-настоящему. Я не могу это отменить. Но я могу хотя бы видеть, куда идёт тот, кому мы должны. Чтобы потом не говорить, что не знал.

Я смотрела на него.

Он был врагом. По всем моим расчётам он был из тех четверых, и значит — враг. Но он стоял передо мной и впервые за десять лет кто-то из тех, кто разрушил мою жизнь, говорил мне «мы тебе должны» и не отводил глаз.

Это сбивало расчёт. Сильнее, чем пустой пентхаус Глеба. Сильнее всего.

— Лифт, — сказала я, потому что больше ничего сказать не могла.

Он отступил в сторону. Двери открылись.

— Гущина, — сказал он мне в спину, уже тихо, уже моей настоящей фамилией. — Если когда-нибудь захочешь не довезти это до конца — я на двадцать четвёртом. Дверь открыта.

Сегодня мне про открытую дверь сказали два человека.

Я закрыла обе.

И поехала вниз — мимо всех этажей этого здания, в котором меня держали за тихоню и в котором единственный человек обнял меня сегодня так, что я разучилась дышать, — вниз, к выходу, к зимней улице, к понедельнику, к документам и к человеку, к которому я шла десять лет.

Без отмены.

В понедельник в восемь утра я первый раз вошла в его контору не гостьей, а своей.

Она занимала верх отдельного, не самого высокого здания недалеко от Сити — не в общих башнях, а рядом, через дорогу, чтобы оттуда было видно башни. Я отметила это сразу. Человек, которого вытолкнули из тех башен, снял этаж напротив, чтобы каждый день смотреть на них из своего окна. Он не убежал от них. Он сел напротив и стал считать.

Внутри контора была на него похожа: дорогая, холодная, без единой лишней вещи. Стекло, бетон, светлый камень, свет, который шёл ниоткуда и не давал теней. Ничем не пахло — ни едой, ни кофе, ни людьми; в обычном офисе всегда чем-то пахнет, а здесь будто включили фильтр и на запахи тоже. Тихо. Не как в опенспейсе у Полины, где гудят кулеры и смеются у кофемашины, — а тихо по-настоящему, так, что слышно, как работает кондиционер.

Людей мало — он не любит толпу, я это уже поняла. Человек десять, каждый на своём месте, каждый знает ровно свой кусок и ни сантиметром больше. Я прошла мимо них следом за девушкой с гарнитурой, и они проводили меня одинаковым коротким взглядом — тем, каким провожают нового, про которого ещё не решили, бояться его или нет. Молодой парень у дальнего окна, худой, с тревожным лицом, посмотрел дольше других и быстро отвёл глаза, когда я поймала взгляд. Я запомнила его, как запоминаю всех. (Потом я узнаю, что его зовут Лёша и что он боится Глеба больше остальных.)