Её взгляд ранит остриё моего сарказма.

— Это неправда, Дориан. Мне всегда будет нужен змей, чтобы расчищать мои небеса.

Я вздрагиваю, когда она быстро отворачивается, чтобы позвать массивный силуэт Уинстона. Пока великан грузит нашу жертву на своё крепкое плечо, я вглядываюсь в великолепное лицо моей протеже в поисках ответа.

Неужели она наконец вспомнила мою колыбельную?

Если так, то заря её воспоминаний уже недалека от того, чтобы вторгнуться в нашу тьму. Да смогу я, несмотря ни на что, остаться в её милости, чтобы она всё ещё обращалась к моей вечной ночи.

И позволила утру всегда возвращать её ко мне.

Глава 20

Она твоя. Она наша

Дориан

Чистилище, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

27 августа 1888 года

Пока Уинстон закрепляет ноги акушерки в стременах, я восхищённым взглядом изучаю тонкие улучшения, внесённые в препаровальный стол. Привинченные к латунным пластинам, блестяще обработанные наголенники с помощью ремней позволяют удерживать нижние конечности жертвы на весу в согнутом и разведённом положении. Пурпурное бархатное кресло на колёсиках было даже установлено в торце алтаря, чтобы оператор мог пытать с роскошью.

Я улыбаюсь этому невероятному женскому штриху, который напоминает мне тот, что был внесён в особняк заботами моей ученицы.

— Как вам это нравится, милорд? — гордо спрашивает она меня. — Удобно ли вам?

— Что ж, я узнаю в этом твоё пристрастие к изысканности.

— Привитое вашей прециозностью, если не ошибаюсь.

Мы обмениваемся понимающей улыбкой.

— Разумеется. Однако, хотя твой выбор цвета и уместен для этой задачи, кровь рискует запачкать его элегантность, тебе не кажется?

Она пожимает плечами и гордо выпрямляет подбородок.

— Поэтому он съёмный, Дориан. Я заказала сшить дюжину таких Милли и Саре на случай непредвиденного кровотечения. Убивать никогда не должно означать отсутствие комфорта. И я хочу чувствовать себя удобно для того, что последует.

Я с грохотом аплодирую её новаторскому подходу. Она усмехается и кланяется в реверансе перед своим покорённым зрителем.

— А стремена? — продолжаю я.

Уинстон начинает взвизгивать о своём присутствии.

— Это я, милорд! Мадемуазель дала мне чертежи из своих медицинских книг. Это хорошая работа, правда?

Я быстро поворачиваюсь к нему, мой разъярённый взгляд переходит от его идиотского силуэта к соблазнительному скальпелю, разложенному на рабочем столе.

Перехватывая мои убийственные намерения, Эмилия незаметно убирает его с моего поля зрения, предварительно фыркнув от смеха.

— Мне не кажется, что я давал тебе слово, Уинстон.

Слуга бледнеет и нервно теребит полы своего пиджака.

— О, простите меня, милорд.

Лазурные радужки Эмилии приказывают мне проявить сатанинскую благотворительность. Я устало вздыхаю и провозглашаю этот обескураживающий альтруизм, который она всё чаще умудряется из меня вытягивать.

—Godt, godt36 . В самом деле, я признаю, это очень хорошая работа, Уинстон. Ты получишь одну ночь в чистилище за свою дерзость. А поскольку твоя работа была тонко выполнена твоими неуклюжими руками, я разрешаю тебе взять с собой половину свечи.

Поскольку этот большой болван до смерти боится темноты, моё наказание кажется мне одновременно и забавным, и великодушным.

— Вы слишком добры, милорд, — хнычет мой кучер.

— Я знаю, Уинстон. Если бы ты знал, как я иногда сам себя пугаю.

Слуга заканчивает установку, затем по моему приказу покидает комнату, оставляя нас наконец одних. Моя ученица поднимает свои раздражённые глаза к небу, пока я обхожу стол, чтобы присоединиться к ней.

Как всегда, её тело воспламеняется желанием при моём приближении. Как всегда, мне нравится раздувать его угли.

Я скольжу своими бесстыдными глазами по её формам, облепленным тренировочными брюками, вызывая алый румянец на её смущённых скулах.

— Гинекология, min sommerfugl37 ?

— Соблюдение modus operandi38 , милорд.

Я наклоняюсь и томно глажу основание её шеи. Её глотание умирает под моими ненасытными пальцами.

— Ты знаешь, что моя галантность обязывает меня так не прикасаться к женщинам, — мурлычу я.

— В самом деле, в этом и заключается принцип вашей убийственной предупредительности. Так что к счастью, я не мужчина, Дориан. Разве это не открывает ваше искусство для других перспектив?

Я даю волю своему ликованию. Куда же делось это хрупкое насекомое, которое падало в обморок перед вазами бальзамировщика? Неужели я в конце концов раздавил его в своей кровожадной ладони? Нет, его крылья слишком непокорны, чтобы позволить запереть себя в моём коконе жестокости.