— Живой? — переспросил второй.

— Пока да, но чувство такое, словно меня пережевали и выплюнули, — ответил я, и голос мой вышел хрипло, но достаточно внятно, чтобы они оба дёрнулись. Неживые явно так не разговаривают, даже проклятые скорее выдавливают что-то похожее на осмысленные звуки, но точно не способны сложить предложение.

Сунь Юй появился следом, выглядывая из-за плеча охранника. Он был бледен даже по меркам испуганного человека, и при этом, в отличие от охранников, был полностью экипирован, что, честно говоря, говорило о каком-то инстинкте самосохранения. Ну или о том, что он уже давно не спал.

— Носильщик из группы Шаня? — Он прищурился, поднося светильник ближе, и свет упал на мою кирасу, на перевязанный бок, на следы крови, которую я к тому времени размазал по всему, до чего дотягивался. — Ты один? Почему один? Где Шань? Где группа?

— Мертвы, — сказал я. Тянуть не было смысла. — Мне нужна помощь. Тварь, что убила группы, со мной, я притащил ее как трофей. Прошу оценить.

Я молча кивнул в сторону волокуши за моей спиной, оба охранника синхронно подняли светильники. Свет упал на связку из двух копий, к которым верёвками был примотан труп. Бледное тело с шестью подогнутыми лапами, вскрытый бок, из которого свисали корни внутренностей, обрубленный фиолетовый отросток, второй, свисающий тряпкой, и чёрная дыра в безглазом черепе, оставленная мечом Шаня.

Охранник с незастёгнутым наручем отшатнулся. Второй, к его чести, остался на месте, но лицо у него стало совсем серым.

— Небеса, — прошептал первый. — Это что?

— Это то, что убило двадцать три человека, — повторил я, и мне пришлось ухватиться за стену, потому что ноги вдруг стали ватными, и мир опять начал сужаться по краям, затемняясь, и я понял, что стою на ногах последние минуты три на чистом упрямстве, которое заканчивалось. — Мне нужна лечебная мазь, если есть. И вода. И лечь.

Второй охранник среагировал первым, подхватил меня под правую руку, аккуратно, явно заметив перевязанное запястье, и повёл к костру, и я шёл, опираясь на него, стараясь переставлять ноги так, чтобы это было похоже на ходьбу, а не на волочение. Волокушу с тварью я бросил прямо там, где стоял, сил тащить дальше не было.

Меня посадили на ящик. Кто-то сунул мне флягу, я пил, пил и снова пил. Вода была тёплой и отдавала железом, но я выпил всю, до последней капли, и попросил ещё. Потом Сунь Юй вернулся с аптечкой, настоящей гильдейской, с бронзовой застёжкой, которую он открыл трясущимися пальцами, и внутри были бинты, пара склянок с мазями и один маленький флакон, тёмно-зелёный, с восковой печатью.

— Это регенерирующая мазь, — сказал координатор, доставая одну из склянок. — Не лекарство, но остановит заражение и поможет тканям затянуться. Флакон — это обезболивающее, пей всё.

Я взял обезболивающее и выпил, не спрашивая ни состав, ни дозу. Через минуту по телу пошло тепло, боль в боку притупилась, превратившись из острой, режущей в тупую, фоновую, с которой можно было существовать, не стискивая зубы при каждом вдохе.

Мазь Сунь Юй нанёс сам, задрав мою куртку и размотав повязку, и я видел, как он побледнел ещё сильнее, увидев рану. Выглядела она, надо полагать, скверно, длинный разрез от бока к спине, края стянутые, но неровные, с запёкшейся коркой, которая местами треснула и сочилась.

— Это мечом? — спросил он.

— Мечом. Шань, после последнего импульса твари. Он уже был мёртв, тело двигалось по инерции.

— Можешь дать мне полный отчет? — проговорил администратор и на этот раз он был вполне хладнокровен. — Мы поднимем тебя сразу, через два часа лифт будет спускать новые группы, и ты пойдешь наверх. Тварь уже забрали оценщики, они запишут ее на группу. Мне жаль, что все погибли.

Мне же оставалось только кивнуть.

Всем жаль, но мертвых действительно уже не вернуть.

Лифт дёрнулся, заскрежетал, и платформа поползла вверх, раскачиваясь на тросах с выворачивающим желудок ритмом, к которому я так и не привык за все свои спуски и подъемы. А сейчас, с дыркой в боку и обезболивающим, которое начинало выдыхаться, каждое покачивание отдавалось тупым толчком где-то внутри. Я сидел на полу лифта, прислонившись к стенке, потому что стоять не мог, а лежать не хотел.

Кроме меня на платформе было ещё человек восемь. группа, закончившая рейд. Они старательно делали вид, что не замечают окровавленного парня в помятой кирасе, сидящего у перил. Хотя один из них, коренастый мужик с бородой до груди, всё-таки подошёл и протянул флягу, молча, без вопросов. Я кивнул, выпил три глотка, вернул, он кивнул в ответ и ушёл. Вот это, пожалуй, было единственное проявление нормального человеческого отношения, которое я получил за последние сутки, если не считать двух охранников на базе, которые, впрочем, помогали мне скорее от испуга, чем из сострадания.

Платформа поднималась долго, раз в минуту или две проходя мимо боковых площадок, с которых тянуло сквозняком и тусклым рунным светом, и я считал площадки, чтобы не думать о боли. Три, четыре, пять, на шестой стало светлее, а на седьмой лифт замедлился, дёрнулся последний раз и остановился. Подняться мне всё же не помогли.

Я жив и наверху. Сходил называется на экскурсию…

Свет рунных ламп павильона казался ослепительным после того полумрака, к которому глаза привыкли за дни внизу. Я щурился, как крот, выползший на поверхность, пока остальные пассажиры лифта ходили мимо, деловито и торопливо. Всё у них было в порядке, они шли к стойке сдавать жетоны и получать расчёт, а я сидел на платформе, один. Никто не хотел прикасаться к чужому несчастью.