Что бы он ни делал. А если все по его было, он никого не трогал. Читал газеты, смотрел телевизор, изредка вставлял угрюмую реплику. Очень молчалив был. А по дому большой рукодельник — все умел. И квартиру привел в порядок, и на столе всегда все было, и ее и Наташу одевал прилично. К Наташке поначалу ни ласки, ни злобы не проявлял. Чего, мол, говорить-то попусту? Надо кормить, поить, одевать, учить. Как у всех. Наташа же с первого взгляда невзлюбила Николая. А за что ей было его любить? Мрачный, неприветливый, молчаливый — живого слова не скажешь при нем, полная противоположность ее весельчаку отцу. Но возражать ему она боялась и показывать свое отношение тоже. Они вообще редко разговаривали, не о чем было, так — сходи, принеси. Наташа была девочка воспитанная, отца покойного очень любила, не боялась, но слушалась. И поначалу с Николаем у нее никаких проблем не возникало. Потом Толик родился, она матери помогала за ним ухаживать, все как положено. Николай глядел на нее спокойно, ему нравилось, что все в порядке, все чин-чинарем. К сыну тоже особой нежности не проявлял, потискает иногда, буркнет что-то — и за свои дела.

Когда Николай в первый раз при Наташе ударил Любу, она было встрепенулась, но Николай так на нее поглядел, что она сразу осеклась.

.

Иногда из Сызрани приезжала мать Николая Пелагея Васильевна. Этих визитов боялись и Люба, и Наташа. Старуха была крепкая, крутая, богатырского сложения, такая же молчаливая и мрачная, как и ее сын. Она была недовольна абсолютно всем, что происходило в доме. Смотрела исподлобья, осуждающе.

«Разве так борщ готовят?», «Хлебушек-то непропеченный, у нас такого в Сызрани не бывает» — это были ее постоянные реплики. Николай ни малейшей нежности к мамаше не проявлял, как и она к нему, но был сыном почтительным. Старуха любила водочку, за обедом выпивала три граненых стаканчика, если было, разумеется. Но Николай старался, чтобы стол был накрыт побогаче. Обязательно селедка, картошка. И, разумеется, гора мяса.

«Хорош муж у тебя, Любка, — говаривала старуха. — Все в доме есть. Ты цени его». После обеда пила из блюдца несколько стаканов чая вприкуску. И часов в девять отправлялась спать в комнату к Наташе, ей стелили на Наташиной кровати, а та спала на раскладушке. Даже через стенку Люба и Николай слышали богатырский храп. Люба поглядывала на Николая, а тот делал вид, что взглядов ее не понимает. Он вообще никаких шуток не понимал и не принимал, всяческий юмор считал недостойным мужчины. Хохотал он только, когда смотрел по телевизору выступления Яна Арлазорова, хохотал дико, захлебываясь, обожал, когда тот тыкал пальцем в публику и говорил: «Эй ты, мужик». Ну, нравилось это ему, и все. На Хазанова смотрел скептически, не понимал ничего, что тот говорит, изредка улыбался ужимкам артиста. Из певцов уважал Зыкину и Ольгу Воронец. «Душевно поют, — говорил задумчиво. — Да и женщины хорошие, в теле, не то что всякие там…»

Иногда вместе с матерью или без нее приезжали братья Николая — Иван и Григорий. Сборища всего семейства Фомичевых становились настоящим адом.

Братья были слегка повеселее Николая, но от этого было лишь тяжелее. Сальные шутки, мат наполняли дом, словно удушающий газ. В отличие от угрюмого Николая братья любили петь и, нажравшись водки, горланили песни. Порой подпевала и мать, пригорюнившись, подперев голову своими боксерскими кулачищами. Когда начинался этот хор, хотелось бежать отсюда куда подальше. Николай никогда не подпевал, но и не осуждал поющих, глядел на них с пониманием, поют, мол, так и надо.

К счастью, приезды Фомичевых были не очень часты, и не это служило причиной вечного беспокойства Любы. В последнее время Николай стал сильно пить. Доходы его резко уменьшились, настроение ухудшилось, и он ударился в пьянство. У него появились два постоянных собутыльника: Васька Сапелкин и Вовка Трыкин. Васька, маленького роста, круглый, словно шар, и красный, как помидор, неимоверной силищи, работал грузчиком в их же магазине. Выпить он мог ведро, по свидетельству Кольки и по наблюдениям Любы. Вовка, который занимался неизвестно чем, а по мнению Любы, просто сидел на шее у жены, был худощав, высок, словно жердь, остер на язык и то и дело сыпал непристойными прибаутками. Впрочем, и Васька не отставал от него по части грязных шуток и намеков. Они острили, а Николай мрачно ухмылялся, глядя на них.

Их визиты становились все чаще. Как минимум раз в неделю они на несколько часов оккупировали большую комнату. Пахло перегаром, курить в комнате они не стеснялись. Десятилетний Толик слушал их остроты, крутые выраженьица. Хотя его уже мало чему можно было научить. «Нормальный мужик растет, не какой-нибудь хлюпик», — говаривал порой Николай, услышав про очередную проделку Толика во дворе.

Он был двуногой ракетой, неистощимой на всевозможные пакости. Прокалывал колеса стоящим машинам, бил стекла в подъездах, выкручивал лампочки, убивал камнями голубей. Однажды один автолюбитель поймал сорванца за ухо и привел к Николаю, бывшему дома. «Отпусти, — сказал тот пострадавшему. — А то оторвешь». Автолюбитель взглянул в черные глаза Николая, не сулившие ничего хорошего, и отпустил. «Он тебе должен?» — спросил Николай. — «Нет, дворники целы. Я его успел поймать». — «Ну и ладно. Иди. Мы сами разберемся». И мрачно поглядел на автолюбителя. Тот быстро ретировался. Николай отвесил звонкую затрещину Толику, потом дал пинка, но не сказал ни слова. Толик и так все понял — попадаться и досаждать отцу не надо. И старался не попадаться.

Любку, разумеется, выводили из себя проделки Толика, однако все это было в пределах ее понимания, и не это служило второй причиной ее беспокойства.

Отношения Николая с Наташей все больше пугали ее.

«Эх, скорее бы Наташку замуж выдать, — думала Любка. — Тоже, конечно, не абы за кого, надо человека делового, денежного. Девка она красивая, любо-дорого посмотреть». Ухаживал тут за ней внук ее соседки Веры Александровны, так это разве жених? Тощий весь, хилый какой-то, в очках и одет бедно. А откуда у него деньги? Сам студент, отец его помер два года назад, мать врачиха, бабка еле концы с концами сводит — какая у нее пенсия? Так-то он вежливый, аккуратный, но не только в этом дело. Жить надо на что-то. Квартира, правда, есть — двухкомнатная в хрущевском доме, да там мамаша тоже не подарок, невестка Веры Александровны, недаром они разменяли большую квартиру, и Вера Александровна стала их соседкой. Нет, это не жених. Сама Наташа работала продавщицей в книжном магазине. Ей бы какого-нибудь нового русского, а вот не попадается. Ухаживал, правда, один крутой, на «Мерседесе» подвозил несколько раз, так оказался бандит, и пристрелили его при очередной разборке. Да и неприятный был какой-то — царство ему небесное, — наголо бритый, злой, дерганый. А приличные люди за Наташей не ухаживали.

И все же надо ей замуж — скоро уж двадцать два. Да и не в этом дело…

Походила Люба по магазинам, купила кое-чего на обед и поплелась домой. Одета она была тепло, а на улице жарило солнце, Люба вся вспотела. Тащила тяжелые сумки и бранилась про себя. В лифт вошла, а там мочой воняет — что творят, сволочи, совсем обнаглели. А что делать? Не пешком же переться на седьмой этаж? Открыла входную дверь, прошла к себе. Открыла дверь в большую комнату и… заорала истошным криком. Сумки упали на пол, разбилась бутылка молока.