– И я одну книжку без спроса себе взял.

– Какую?
– Она уже показывала мне взглядом, что одобряет: давай дальше.

– Мопассана, - сказал я еле-еле.

Дядя Саша глядел в потолок, чуть подрагивая носком начищенного ботинка.

– А кто это?
– спросил он Шуру.

– Мопассан, французский писатель.

Дядя Саша дал понять, что не знает, о чем речь.

– Ну, еще фильм был, "Пышка", Сергеева играла. Не помнишь?

Нет, он не помнил.

– Ты вообще такие книжки не любишь читать, - сказала Шура, - про любовь и все такое.

Качанием генеральского ботинка дядя Саша выразил согласие.

– Ты что же гостя одного оставила?
– спросил он ее.
– Иди.
– И мне: Ну, взял и взял. Считаем, что я тебе подарил. Идет?..

– Идет.
– Я унял, наконец, волнение.
– Спасибо.

– Вообще-то рано еще Мопассана читать, - вдруг чуть все не испортила Шура.

– Да я все уже читал, - сказал я смело.

– Правильно, - одобрил дядя Саша, - читай, мне в твои годы некогда было читать.

В дверь постучал и заглянул полковник.

– Ваши благородия, мне уходить, что ли?..

Шура взлетела, как птица взлетает, прямо с места.

– Идем, идем! Саша отдохнул минутку.

Она скрылась.

Дядя Саша показал мне взглядом остаться на месте и сам не переменил позы.

Не знаю, тогда ли, раньше ли, позже, предвидел он или нет, но пройдет не так много времени, и Шура покинет его, станет Воротынцевой (а полковник генералом), родит ему двух девочек, а дядя Саша, оставшись один, еще чаше станет бывать у нас, есть мамин борщ, играть с детьми, вести с отцом прежние негромкие разговоры. Он приедет на похороны отца - там я увижу его в последний раз. Мама пойдет потом к нему просить работу: "Саша, я одна осталась с детьми, ты знаешь, какие у нас доходы, может, устроишь меня куда-нибудь, у вас все-таки платят что-то". Дядя Саша ответил ей: "Нет, Клава, куда хочешь, кем хочешь, но только не к нам, честно тебе говорю. Не надо".

Это было в пятидесятом, а в пятьдесят первом мы прочитали с мамой в газете: шла какая-то реорганизация, чистка, много было осужденных, и приводился список расстрелянных. Среди них была фамилия: Леонов.

К этому времени у дяди Саши была новая семья, он женился на буфетчице из своего министерства, у них родились дети, и судьба этой семьи была потом ужасна. Мальчик, его сын, вернувшись из лагеря, приходил к нам, к маме, расспрашивал об отце и тоже искал работу и помощь. Маме нечем было ему помочь.

Я не забывал Таню Боборыкину. Встретил где-то Наташу, узнал адрес, она жила в большом доме, что напротив входа в Парк культуры имени Горького, и, боже мой, сколько же времени, сколько раз бродил я вдоль этого дома в надежде встретить случайно Таню, увидеть издалека.

В пятнадцать лет я знал "Евгения Онегина" наизусть, слушал раз пять оперу и, думаю, плакал про себя, когда слышал: "Я к вам пишу, чего же боле, что я могу еще сказать..."

Имя Тани навсегда приросло ко мне. Все мечты о любви, всю жизнь вязались только с одним: Таня, Таня, Таня. Однажды зимой, в трамвае, инвалид без ноги с культей, карабкался по снежным ступенькам, кричал потерянно: "Таня! Таня!"

Я стал помогать ему влезть, близко увидел искаженный криком рот, мокрые в слезах глаза. Это был просто я: он потерял свою Таню, в отчаянье искал ее - я отождествил себя с ним. Тоже ползу, карабкаюсь, цепляюсь костылем, плачу, ищу свою Таню. Так продолжалось несколько лет, пока не настигла другая любовь, уже более взрослая, и имя выпало совсем другое. Но Таня засела в сердце так крепко, что дочку по моему настоянию назвали Татьяной.