3

– Хелло, Йерг!

Степан оглянулся.

Мэри осталась стоять на дорожке, а Кузнечик-Билли шел к нему прямо по мокрому газону.

– Здоров, старик! Что тебя не видно?

– Здоров. Мэри, привет! Это кому как.

– Вкалываешь?

– Бывает.

– Ну, ты гигант! Потрясу ха! Мэми, слышь, помяни мое слово, Ержик в люди захотел! Ты еще в полезнички не записался?

– Курить есть?

– В элементе. Держи. С тебя молекула.

– Извольте, сэр. А как у вас?

– Во! Мэми, глянь! Ержик держит в кармане банк! А у нас не того. У Мэми батя свернул в гербарий. Весь Багдад пошел налево, металлы иссякли. Мэми высвечивало завязать со своей чихологией, да пофартило. Слезные девы выхлопотали ей стипуху на три года. Зато теперь во все суют нос и квохчут над каждой парой. Так что Мэми вкалывает, как богиня. А я скучаю. Слышь, Мэми! Махни меня на Ержика. Выйдет мрачная антанта - чемпионы по зубрежке. Не, я серьезно!

Мэри стояла, подняв лицо к солнцу. Глаза ее были закрыты огромными старомодными темными очками. На тоненьких бессильно натянутых ручонках, как на веревочках, висела тяжеленная сумка. Из сумки торчали головки двух молочных патронов и развеселый зеленый чуб сельдерея. Длинные распущенные волосы Мэри откинуты назад, носик востренький, свитерочек обвисший, об отсутствии грудей буквально орет огромный железный ключ на цепочке из канцелярских скрепок - тоже мне ожерелье! Шейка бледная, тоненькая.

Хорошая девочка. Только не везет ей.

Два года назад, когда Йерг только приехал сюда и всего боялся, именно Мэри на первой вечеринке повела его танцевать, потом потянула за собой, посадила на диванчик, пригнулась и как-то снизу спросила теплым хрипловатым голосом:

– Датчанин?

– Швед.

– Говори, что датчанин - я выиграю. Не ежься, как котенок, ты девочкам нравишься.

И чмокнула его в щеку.

И тут же перед ними закачался на длинных тонких ножках Кузнечик-Билли, которого Йерг тогда еще не знал. И, гнусавя, заявил:

– Ты, парень! Много о себе не думай. Мэми целует кого хочет, но из этого ничего не следует. Понял?

– Понял, - сказал Йерг, протянул Билли руку и назвал себя. Так учила его бабушка: "Прежде всего будь вежлив. Швед всегда вежлив. Если с тобой заговаривают, надо подать руку и назвать себя. А потом уже отвечать".

– Ну и дурак, - сказала Мэри, встала и ушла.

Потом полгода на Йерга показывали пальцами, а он сгорал со стыда. Надо было, не сходя с места, пригласить Билли в туалет и там поговорить. Ну, вышла бы драка, так Кузнечику в ней явно не светило. Надо было, надо было... С тех пор, встречая Мэри с Кузнечиком, Йерг угрюмо терзался угрызениями совести, Мэри всегда отворачивалась, смотрела на солнце, на лампу - на самый яркий свет, только не на Йерга. А Билли болтал с ним, как с лучшим другом. Бестолковый он какой-то, Кузнечик.

– Ну, бывай. Мы с Мэми к доктору.

– Бывайте, ребята.

Билли прошествовал обратно по газону. Мокрые, серые от грязи клеша его деревянно стучали друг о друга. Он обхватил Мэри за плечи, воткнул себе под мышку. Вся ее фигурка перекосилась. Она молча освободила одну руку, обняла Билли чуть выше пояса под курткой и, волоча сумку у самой земли, широко зашагала рядом с ним. Они шли, не оглядываясь, словно его, Йерга, и не было на свете, словно они с ним и не разговаривали. И не стрельнул у него Билли монету без отдачи по всем правилам университетского джентльменства.

Сирота, значит, теперь Мэри. На попечении у Женского фонда. Жалко девочку. Эх, кто бы сыскался, дал бы Кузнечику от нее отлуп. Ведь допилит он ее, паразит. А он, Йерг, тоже хорош. У него, может, помощи просили, а он... Да и она сама тоже мямля! Послала бы его ко всем чертям!..

Йерг отвернулся и заспешил к кафетерию. Стеклянная коробка скучно обламывала о себя солнечные лучи, размалеванная изнутри пестрыми картинками - украшениями карнавала в честь конца учебного года. Месячной давности.

Грубая механика дверей - Степан очень хорошо ее видел, она работала, что твой паровой молот - распахнула перед ним створки, и на него дохнуло прохладным воздухом, пахнущим кофе и поджаренным хлебом. Внутри царил пустой полумрак, только в одном углу сбилась компания, человек десять. Тускло отблескивал желтым металлический пластинчатый пояс на одной из девиц.

Было уже двадцать минут третьего.

Пройдя между низкими темными блестящими столиками, Степан подошел к стойке, взял бумажный стаканчик, подставил его под кран и сунул жетончик в щель. Громоздкий автомат захрипел и выплюнул порцию темно-коричневой жижицы. Степан набрал в пакет хрустящих теплых гренков - взять с собой на всякий случай - и окинул глазами кафетерий, как бы выбирая место. Девица в металлическом пластинчатом поясе неспешно оглянулась и посмотрела на него долгим отсутствующим взглядом.

И внезапно взгляд ее вспыхнул никому не видимым опаловым плазменным облаком. Облако завилось на одном конце, выпустило длинный тонкий щупалец. Щупалец упал на пол и заскользил по нему, вытягиваясь в никому кроме Степана не ощутимую тонкую змеящуюся ниточку. Выскользнул в проход между столиками и завибрировал кончиком посреди ковровой дорожки.

Степан сел за столик и, деланно рассматривая огромную карту страны, изображенную на стеклянном листе, отделил встречный взгляд. Взгляд легко скатился на пол и - завяз в линолеуме. Сосредоточенно похрустывая гренками, Степан осторожно подталкивал его туда, в проход. Взгляд слушался плохо. Он то стремительно прыгал вперед, то застревал, как приклеенный. Правей, прямо, левей. Взгляд полез было вперед по ножке столика. Степан сдернул его обратно и, напрягшись, выкатил в проход. Теперь змейка за взглядом командира казалась ему изящной плавной линией. Не то что его, перепутанная, какая-то уродливая. Н-да, не очень здорово.