– Я "за", – тоже прокричала я, чтобы он услышал меня в соседней комнате, – но должна предупредить: ты рискуешь заразиться. Я привезла жуткую простуду. А что ты там делаешь?

Генри снова появился в кухне, неся в руках целую стопку полотенец.

– Раскладываю после стирки, – ответил он и, отложив одно полотенце, остальные убрал в ящик. Потом выпрямился и, прищурившись, посмотрел на меня. – Что это у тебя на локте?

Я посмотрела на руку. Там на коже образовалось темное пятно, вызванное кремом, имитирующим загар. В результате локоть выглядел так, будто его густо намазали йодом перед тем, как оперировать.

– Это у меня от крема для загара. Ты же знаешь, я терпеть не могу валяться под солнцем. Через неделю все смоется. Во всяком случае, надеюсь. Какие тут у нас новости? Я тебя уже давно не видела в таком прекрасном настроении.

– Присаживайся, присаживайся. Чашечку чая хочешь?

Я уселась в кресло-качалку.

– Вообще-то неплохо бы, – ответила я. – Но я только на минутку. Я приняла лекарство и еле держусь. Хочу сегодня лечь пораньше.

Генри достал консервный нож, вскрыл банки с томатной пастой и вывалил их содержимое в кастрюлю.

– Ни за что не догадаешься, какие у нас новости. Вильям переехал к Рози.

– Совсем переехал?

– Надеюсь. Я наконец-то пришел к выводу: как бы он ни устраивал свою жизнь, это не мое дело. Раньше я полагал, что должен непременно его спасти. Но это было в корне неверно. Пусть даже они не подходят друг другу, ну и что с того? Пусть он сам в этом убедится. И пока он тут путался у меня под ногами, я просто с ума сходил. Это бесконечные разговоры о болезнях, о смерти, о его депрессии, пульсе, диете! О Боже! Пусть он с ней всем этим делится. И пусть они доведут друг друга до ручки.

– По-моему, совершенно верный подход. А когда он переехал?

– В выходные. Я помог ему сложить вещи. Даже перетащил сам несколько коробок. И с тех пор чувствуя себя, как в Раю. – Генри широко улыбнулся и? принялся разбирать сельдерей. Отобрав три стебля, он сполоснул их под раковиной, достал из ящика нож и стал мелко нарезать. – Пожалуй, ступай ложись. Выглядишь совсем измученной. А в шесть часов загляни, накормлю тебя супом.

– Как получится, – ответила я. – Если повезет, буду спать до самого утра.

Я вернулась к себе, взобралась наверх, скинула, туфли и шлепнулась в постель.

Через полчаса зазвонил телефон, и я буквально насилу вытащила себя из вызванного снотворным забытья. Звонил Руперт Валбуса. Он переговорил с лейтенантом Уайтсайдом, и тот сумел внушить ему, что портрет Джаффе необходим как можно быстрее. На предстоявшие пять дней Валбуса должен был уехать из города, но если я сейчас свободна, он пробудет в своей студии еще в течение часа. Внутренне я взвыла, но выбора у меня не было. Я записала адрес. Студия Руперта оказалась недалеко от меня, в торгово-деловом районе рядом с побережьем. Один из бывших складов в нижней части Анаконда-стрит переделали в комплекс студий, которые сдавались в аренду художникам. Я влезла в туфли и, как могла, привела себя в порядок, чтобы не путать своим внешним видом окружающих. Потом взяла ключи, жакет и фотографии Венделла.

С океана дул легкий ветер, воздух был насыщен влагой. Проезжая по бульвару Кабана, я обратила внимание на редкие разрывы в облаках, сквозь которые проглядывало бледно-голубое небо. Возможно, ближе к вечеру на часок покажется солнце. Припарковавшись на узкой, обсаженной деревьями боковой улице, я заперла свой "фольксваген", и направилась к зданию бывшего склада. Свернув за угол, я вошла в дверь, возле которой стояли две внушительного вида металлические скульптуры. Коридоры внутри здания были выкрашены в белый цвет, на стенах висели работы тех художников, которые сейчас снимали тут помещение. Потолок в холле был на высоте третьего этажа, под самой крышей, где сквозь ряды косых окон проникали внутрь широкие потоки света. Студия Валбусы располагалась на третьем этаже. Я поднялась по металлической лестнице, которая начиналась в дальнем конце холла. Звуки моих шагов по металлу глухо отражались от выложенных из шлакобетонных блоков крашеных стен. Добравшись до верхней площадки, услышала приглушенные звуки музыки "кантри". Я постучала в дверь Валбусы, и радио смолкло.

Руперт Валбуса оказался латиноамериканцем, коренастым и мускулистым, с широкими плечами и похожей на бочонок грудью. На вид я бы дала ему лет тридцать пять. Глаза у него были темные, брови густые и кустистые. Пышные черные волосы пострижены так, что лицо его казалось идеально круглым. Мы представились друг другу и обменялись рукопожатиями, потом я прошла за ним вглубь студии. Когда Руперт повернулся спиной, я увидела тонкую косу, спускавшуюся до половины его спины. Одет он был в белую безрукавку, джинсовые шорты-"оборванцы", на ногах – кожаные сандалии на толстой гофрированной подошве. Очертания стройных ног подчеркивались черными шелковистыми волосами.

Студия у него была просторная и прохладная, с бетонными полами и широкими, расставленными по периметру вдоль стен рабочими столами. В воздухе висел запах сырости, а все, что можно, было покрыто мелкой белесой пылью, какая образуется при сушке фарфора. Кругом лежали большие куски мягкой глины, запеленутые в пластик. В мастерской стояли ручной и электрический гончарные круги, две печи для обжига, бесчисленные полки были заставлены обожженными, но еще не глазурованными керамическими вазами. В углу, на одном из рабочих столов я увидела ксерокс, автоответчик и проектор для слайдов. Повсюду громоздились пачки альбомов для эскизов со срезанными углом обложками, банки с карандашами, цветными мелками, кистями для масла и акварели. Посреди студии возвышались три мольберта, на каждом из них стоял написанный маслом абстрактный холст в разной степени готовности.