На стене, возле которой я стоял, были развешены сотни самых разнообразных формою, размерами и украшением сабель, это был настоящий сабельный лес. Некоторые экспонаты были укреплены полуизвлеченными из ножен, в других случаях ножны висели рядом с оружием, если, наверное, они представляли одинаковый интерес как произведения этого своеобразного искусства, иногда ножны отсутствовали вовсе. Видно было, что устраивавший эту коллекцию чрезвычайно заботился о живописности ее общего впечатления. На стене оказались укрепленными также, например, обрывки рыбачьей сети, павлиньи и лебединые перья, морские звезды, красочные плакаты и еще десятки других вещей, не обладающих, может быть, особенной прагматической ценностью, но лишь - эстетической, и вносящих свой какой-то едва уловимый штрих в эту пеструю разнохарактерную картину. Я заметил, что сабли здесь составляли только ядро коллекции, хотя и значительное ядро, немного в стороне были выставлены также несколько десятков кортиков, кинжалов, кончаров, рапир, палашей, защитное снаряжение - от старинных щитов и панцирей до вполне современных бронежилетов. Возможно, за всем этим скрывается какая-то мания, думаю я, к каковой, впрочем, по-видимому, в той или иной степени можно отнести всякое коллекционирование. Хозяин дома стоит возле меня и с вожделением собственника взирает на свои сокровища.

– За каждым экземпляром, который вы здесь можете видеть, - говорит он, искривив лицо в спокойной усмешке, - стоит своя, подчас многовековая история. И целая ветвь, целое направление культуры оружейного производства, развитие которого целиком диктуется интересами потребителя. Заметьте, в целом никогда не ослабевающими интересами. И в историю всякого государства история оружия может быть вплетена некоей драгоценной нитью.

– Думаю, - отвечаю, обернувшись к нему и разглядывая его сосредоточенное лицо, - что в вас одновременно умерло два противоположных типа деятеля - воина, рыцаря, с одной стороны, и с другой - поэта-летописца.

– Вполне возможно, - соглашается он, - во всяком случае, я иногда ощущаю смутные токи прошедших времен, неотчетливые побуждения, позывы, пробившиеся ко мне сквозь толщу веков. Что-то такое языческое, голоса идолопоклонства, знаете ли...

– Вы это серьезно?
– спрашиваю.

– Серьезней, чем вы думаете. А у вас разве не бывает такого?

– Не знаю, - отвечаю.
– Возможно, если прошлое как-то соотносится с отдаленным будущим, то по некоторым причинам предпочитает обходиться без моего посредничества. Или, если и прибегает к моим услугам, то, во всяком случае, старается не посвящать меня ни в детали, ни в цели моей миссии. И мне гораздо проще представить себе некую трансцедентальную связь между той точкой пространства во всех возможных измерениях, где нахожусь я, с эпохой весьма отдаленной от нынешней - ну, возьмем для примера, лет триста-четыреста, - нежели осознать в качестве одной из возможных существующих реальностей некий космический мост, соединяющий тысячелетия и пожелавший именно меня избрать одной из своих опор.

– И каким же вам представляется это самое время через триста-четыреста лет, если уж вы согласились быть его поверенным?

– Отвратительным, - не задумываясь, отвечаю я.

– Отвратительным?
– переспрашивает.
– Ну да, наверное, вы правы. Так и должно быть. Хотя это, конечно, не имеет никакого отношения к футурологии.

– Никакого, - подтверждаю я.

– Вы знаете, - говорит он еще, - вам не следует особенно обращать внимание на нашего домашнего Фальстафа. Ну, вы понимаете, о ком я говорю. Всего-навсего - мелкий пошляк и продажный писака. В каком-то смысле, заложник и жертва некоего искаженного представления о многообразии проявлений человеческого рода.

Я расхохотался.
– Любой из экземпляров вашей коллекции может в одну минуту разрешить все противоречия между ним и мной, или между любыми, подобными нам.

– Вас все-таки тоже иногда достигают скрытые токи прошлого, - отвечает он мне.

– От этого никто не может быть полностью защищенным, - соглашаюсь я, уж если ему хоть иногда являются сны. В этом все же, по-видимому, одна из граней, одно из проявлений всякого принимаемого нами божества. Картины, посылаемые нам, - они вообще концентрированное выражение времени. И одна из сущностей принимаемой нами высшей силы.

– Здесь самое главное, как вы, наверное, знаете, - говорил мой собеседник, энергично вынимая одну саблю из ножен и демонстрируя ее передо мной, - такое соотношение центра тяжести оружия с кривизной клинка, при котором весьма малым делается угол резания. Взгляните-ка, когда у вас в руках такой инструмент, голова всякого вашего противника становится почти что кочаном капусты, насаженным на палку. Удар приобретает максимальную силу. Вам остается принять на веру мои заверения о великолепии стали, из которой изготовлен клинок.
– Он с видимым удовольствием щелкнул по клинку ногтем, и оружие в его руках издало чистый искренний упругий металлический звук. Будто натянутая струна. Ритуал мимолетности. Таинства брезгливости. Редкость. Я разглядел искусную гравировку у основания клинка - двух собак с вытянутыми, гибкими, с напряженной стремительностью телами, одна из которых преследовала другую, рукоять сабли очень удобно и плотно укладывалась в руку, будто согревая ее своей уверенной, мужественной тяжестью.
– Стрела изгиба 2,24 дюйма, - продолжал хозяин дома, - сабле уже более двухсот пятидесяти лет, имя мастера неизвестно, хотя оно, несомненно, заслуживает быть сохраненным и для нашего времени и для будущих отдаленных времен.

Я молчал, глядя на своего собеседника.

– Скажите, а как вы себе представляете связь между отдаленными эпохами?
– неожиданно говорит он, оскалившись в спокойной неприязни к какому-то внезапному собственному ощущению.
– Ну, мы снова возьмем для примера те же самые три или четыре сотни лет, о которых мы сейчас рассуждали.

– В виде потока корпускул, - тотчас же отвечаю я, рассматривая узкий подбородок хозяина дома и все мало-мальски примечательное в его лице. Он все еще поигрывает оружием, которое не выпускает из рук.
– Подобно магнитным силовым линиям вокруг проводника. В виде потока незримой лучистой энергии, пронизывающего пространство. Один конец этого потока в нас самих, другой же...

– Пространство?
– переспрашивает он и тут же соглашается. Пространство, которое вмещает в себе весь немыслимый путь, пройденный планетой, галактикой и еще более крупными природными образованиями за взятый нами промежуток времени. Так? Путь в однообразной космической ночи, в омертвляющем холодном одиночестве? Лояльность к жизни во всякое настоящее мгновение, еще, наверное, скажете. Этого, разумеется, и вполне достаточно.

– Так, - подтверждаю я, - а мы еще всякое мгновение выбираемся из собственной оболочки, поминутно оставляя за собой угасающий шлейф предыдущего существования, подобно следу быстро перемещающегося объекта на светящемся экране электроннолучевой трубки. И всякая невозможность и немыслимость возвращения хоть в какую-либо прежнюю канву вполне способна вызывать в иных из нас беспричинную и неосознанную тоску - сродни собачьей тоске - по безвозвратно прожитой и утраченной сущности. Вопрос, разумеется, только в способности чувства. Каждому прошедшему мгновению жизни мы сооружаем умственные мемориалы, в которых поклоняемся сознанию невозможности вечного существования. В иных из них столпотворение, паломничество, в иных запустение...