– Подождите меня...

Позвонила. Приготовилась к тому, что звонить придется долго. Наконец, уловила приглушенные шаги за дверью. Она знала, что сначала в двери приоткроется глазок, и ее будут долго разглядывать. Ее охватило нетерпение. Шел дождь. Плечи у нее начали промокать

– Это я, - сказала она.
– Открывай. И сварливый голос ее отца, из-за двери:

– Черти тебя принесли...

Наконец он открыл. Впустив ее в дом и заперев дверь, щелкнул выключателем, толкнул дверь справа, ведущую в большую, пыльную, неотапливаемую залу, где человека сразу же окутывали холод и сырость, а также затхлый запах плесени и давно не убираемого и не проветриваемого помещения.

– Что, не вернулся домой?
– спросил он, плотнее запахивая халат и поглубже зарываясь в одно из старых кресел.

– Если бы вернулся, я не была бы здесь.

Мужчина был огромного роста, рыхлый, с испещренным красными прожилками лицом и тяжелыми мешками под глазами. То и дело поглаживал воспаленную ногу.

На дочь смотрел с не лишенным иронии и сарказма любопытством.

– Кажется, ты здорово влипла, а? Не надо было так высоко задирать нос. Как вспомню все, что ты мне наговорила...

– Я приехала, чтобы серьезно поговорить с тобой... Ты знаешь Марселя...

– Да, я знаю по крайней мере одного Марселя... Если бы ты хотя бы соизволила сообщить мне имя человека, за которого собираешься замуж, вместо того чтоб совать мне на подпись пустой бланк... Что с ним стряслось, с твоим Марселем?... Сцапали?

Она даже не попыталась дать отпор:

– Я не знаю... Он не вернулся... А в кармане у него, случайно, я обнаружила одного из твоих бесхвостых поросят... Когда он был у тебя?

Мужчина, которого все называли месье Франсуа, на своей большой кирпичной вилле в Жуэнвилле проводил только ночи и выходные дни. В самом сердце Парижа, возле церкви Нотр-Дам-де-Лорет, в двух шагах от зала Друо, находился его антикварный магазин, больше напоминавший лавку старьевщика, где можно было найти все: старые кресла и столики для визиток, пожелтевшие марки, более или менее подлинные картины, китайские безделушки из нефрита и слоновой кости...

Все это, как и дом в Жуэнвиле, было пыльным, очень старым, и сам хозяин, месье Франсуа, ходил всегда в одном и том же, слишком просторном, покрытом пятнами старом костюме с потертыми локтями и лоснящимся воротником.

– Дня три-четыре назад, - отвечал он, подумав.

В этом магазине, на одной из полок стояло несколько точно таких розовых бесхвостых поросят, какой Жермена обнаружила в кармане Марселя и вид которого так сильно взволновал ее, а на складе у хозяина хранился целый ящик этих безделушек.

Вначале их было ровно тысяча, тысяча фарфоровых поросят, абсолютно одинаковых, лишенных задорного хвостика штопором, обязательной принадлежности этих животных.

Много лет назад зашел как-то в лавку один проезжий коммерсант и достал из кармана одну из этих безделушек.

– Это подлинный Лимож, - пояснил он.
– У меня их тысяча, совершенно одинаковых. Нет необходимости говорить вам о тонкости работы и изысканности цвета, поскольку вы, конечно, прекрасно в этом разбираетесь. Это часть большого заказа на разных животных, предназначавшегося на экспорт... Что же случилось? О чем задумался художник? И как потом никто, ни во время формовки, ни при обжиге, не заметил оплошность?... Во всяком случае, вся партия уже была готова, когда увидели, что поросята-то бесхвостые! Вот так вот! Господин Франсуа, хотите верьте, хотите нет, но этого оказалось достаточно, чтобы реализация их стала невозможной... Предлагаю вам всю партию, всю тысячу поросят... Назовите цену...

Франсуа назвал какую-то незначительную цифру, и на следующий день ему были доставлены ящики с поросятами. Прошел год, а он так и не продал ни одного из них, поскольку клиенты, повертев безделушку в руках, всякий раз говорили:

– Жаль, что отбился хвостик...

– Он не отбился. Его не было с самого начала...

И все же с некоторых пор поросята начали один за другим исчезать из лавки. Более того: те, кто их покупал, никогда не торговались, ничего не искали в магазине, а, войдя, сразу же спрашивали:

– У вас есть фарфоровые поросята?

Далее происходила еще более странная вещь. Когда клиент интересовался ценой, хозяин задумывался на время, прежде чем назвать цифру, всякий раз разную.

– Двадцать два франка...

Двадцать один, двадцать три, реже ниже двадцати. Но вот однажды он, например, сказал:

– Один франк.

Дело в том, что двадцать два франка означали двадцать два часа, то есть десять часов вечера. А один франк - час ночи.

И это следовало понимать как то, что в это время Франсуа будет ждать данного посетителя на своей вилле.