Потом я еще несколько раз бывал в комендатуре: Синилов вносил поправки в верстку своей брошюры, потом подписывал ее в печать, выбирал цвет обложки (остановился на зеленом — символе пограничных войск).

Вскоре руководство издательства обратило внимание, что я изредка публикую в газетах и журналах рассказы, и мне было предложено занять пост редактора художественной литературы. Начался новый серьезный этап работы и учебы, период более углубленного осмысления таинств художественного творчества.

Редактирование рукописей художественных произведений требует более активного общения с их авторами. Это влечет за собой новые знакомства, встречи и почти, как правило, духовное сближение. В Военном издательстве под моей редакцией вышло в свет около четырех десятков книг. Без ложной скромности могу утверждать, что большинство их авторов стали близкими мне людьми или даже друзьями.

Правда, авторы авторам рознь. Одним надо было помогать выстраивать сюжет, композицию книги, другим — упрощать фразы, чистить язык, уточнять образную систему. А к некоторым рукописям страшно было прикасаться, чтоб не навредить им. Так случилось, например, с повестью Константина Паустовского «Рождение моря», в которой я позволил себе уточнить всего лишь несколько фраз, да и то с его согласия. Так было и со второй книгой романа «Переяславская рада» Натана Рыбака… В мои обязанности также входило читать рукописи на украинском и белорусском языках. Первая книга на белорусском, которую я читал и на которую писал заключение, был великолепный роман Ивана Мележа «Минское направление». Он накрепко сдружил нас…

Иные создатели книг нуждались только в элементарном человеческом разговоре. Прочел ты его рукопись и обратил внимание на не использованные до конца «художнические» возможности: скажем, заявлен человеческий характер в интересной ситуации, но сама ситуация не развернута до нужного предела, характер героя в связи с этим блекнет. Но стоило вывести мысль автора за предел найденного им же рубежа, как он с четкой понятливостью придавал главе или разделу завершенность. С такими авторами особенно приятно было работать, ибо ощущались обоюдные, истинно творческие искания, приводившие к успеху. Одним из таких интересных, одаренных авторов оказался знаменитый партизанский командир, Герой Советского Союза, генерал-майор Сабуров Александр Николаевич. Прочитав рукопись его книги «За линией фронта», я был восхищен не только перипетиями партизанской борьбы, но и ярким изображением, непохожестью друг на друга, самобытностью человеческих характеров, строгостью, а местами ироничностью манеры воспоминательного повествования. Требовалась совсем небольшая доработка рукописи, чтобы родилась увлекательная книга.

Генерал Сабуров работал тогда в Запорожье, возглавляя областное управление МВД Украины. Я послал ему телеграмму с просьбой приехать в Москву. И вот мы сидим в редакторском кабинете Воениздата, я деликатно высказываю Александру Николаевичу замечания по его рукописи, согласовываю уже сделанные мной поправки и, естественно, восторгаюсь наиболее интересными описаниями партизанской жизни. Задавал также вопросы о том, как сложилась судьба того или иного партизана после войны, если он остался жив.

— Некоторые и сейчас партизанят в борьбе за порядок и справедливость, — рассказывал Сабуров. — Часто навлекают на себя беду, и временами приходится вмешиваться, используя свое служебное положение и депутатство в Верховном Совете СССР.

Дальше, к своему величайшему изумлению, я услышал уже известную мне историю, поражаясь тому, что мир столь тесен и наполнен такими чрезвычайными неожиданностями. С трудом сдерживался, чтоб преждевременно не вторгнуться в рассказ генерала и не перебить его. А он между тем говорил:

— Вот ездил я по депутатским делам в Большой Токмак — есть у нас такой районный центр. Прибыл туда на машине, не предупредив местное начальство. Правда, речь пойдет не о партизане, а о фронтовом снайпере… Так вот, захожу в здание райкома партии и узнаю, что в кабинете первого секретаря идет заседание бюро. В приемной вижу теточку при орденах «Материнской славы» и со звездой «Мать-героиня». Сидит она на краешке дивана и плачет. «Что случилось?» — спрашиваю. — «Там, в кабинете, мужа моего, Прокопа Карапуза из партии выкидывают», — отвечает. — «За что?» — «Он — начальник охраны «Заготзерно» в Молочанске и не позволил заведующему вывезти со двора подводу с мешками пшеницы. Потребовал накладную, подписанную бухгалтером», — объясняет женщина. — «Правильно сделал! — говорю ей. — Накладная должна быть подписана главным бухгалтером и заведующим. Для отчетности». — «Прокоп тоже так сказал… Сказал, пусть даже сам Сталин подпишет накладную, но без подписи бухгалтера не выпущу… Вот за Сталина и исключают. Меня не пустили в кабинет, а Прокоп такой бестолковый, что ничего им не докажет… Ему трудно говорить: он только в одном бою получил сразу двадцать три ранения…»

Вхожу в кабинет, где заседает бюро райкома. Вижу, стоит у окна этот Прокоп Карапуз (оригинальная фамилия!) с орденом Славы на груди, при медалях. Казацкие усы… Высокий, красивый… А первый секретарь, не заметив моего появления, уже ставит вопрос на голосование: «Кто за то, чтоб Карапуза Прокопа Ивановича за антисталинские высказывания исключить из партии и передать дело органам…» — «Минуточку! — обращаюсь я к членам бюро. — Прошу не голосовать! Прошу мне, как депутату, доверить разобраться: кто здесь прав, кто виноват!..»

— А теперь доскажу, что было потом! — взволнованно перебил я генерала Сабурова, трепеща от нетерпения.

Все, сидевшие в кабинете — Михаил Алексеев, Иван Козлов, да и сам Сабуров, — посмотрели на меня с недоумением.

— Потом вы, Александр Николаевич, на своей машине отвезли Карапуза и его жену домой — в Молочанск; это в десяти километрах от Большого Токмака. Побывали в их крохотном домике-развалюхе, ужасались условиям жизни многодетной семьи… Не отказались поесть каши из распаренной пшеницы… Карапуз вам сознался, что «ворует» пшеницу на складе «Заготзерно», то есть приносит домой то, что попадает ему в голенища сапог, когда он забирается на бурт…