Мне, «сухопутному» солдату, слушать разговоры о войне на море было очень интересно. Адмирал Октябрьский часто обращался в воспоминаниях к тем боевым операциям, в которых отличался катер Поженяна, и рассказывал о них куда масштабнее, чем это мы слышали от самого Григория Михайловича. Всплывали новые, остродраматичные эпизоды, и я стал убеждаться не только в том, что слышанное от Поженяна — сущая правда, но далеко не полная, обедненная. Вспоминая его «похождения» во время войны, адмирал Октябрьский иногда поругивал Гришу за былые излишние вольности. И вдруг, ткнув пальцем в грудь Григория, пожаловался мне:

— Более хулиганистого и рискованного офицера у себя на флотах я не встречал! Форменный бандит!.. Я его представил к званию Героя Советского Союза!.. Сделал это еще до своего отъезда на Амурскую флотилию. А он потом во время Этильгенского десанта выбросил за борт политработника!.. Естественно, последовала жалоба в Военный совет. Стали затевать трибунал. Но опомнились и ограничились тем, что ликвидировали представление к Герою…

— Насчет Героя Гриша помалкивал, — ошеломленно сказал я.

Затем Поженян рассказал Филиппу Сергеевичу мою ситуацию: трусит, мол, Стаднюк перед своим главпуровским адмиралом; надо бы заступиться…

Октябрьский нахмурился, долго молчал.

— Тайну умеете хранить? — наконец мрачно спросил он.

Мы отмолчались.

— Ваш адмирал, — Октябрьский устремил на меня печальный взгляд, — еще на прошлой неделе смещен со своего поста и с понижением послан на Дальний Восток.

— Что с ним случилось?! — спросил Поженян, а я даже затаил дыхание от неожиданности. Не знал, как отреагировать на услышанное, почувствовал, что где-то во мне шевельнулась подленькая радость.

— Не с ним, а с линкором «Новороссийск», — сказал Октябрьский. Взорвался линкор, погибли матросы, офицеры. До сих пор идут спасательные работы… В ту же ночь заседало Политбюро ЦК… А адмирал отвечал за политработу на флотах…

И тут я почувствовал себя непередаваемо мерзко. Мои неприятности микроскопически-личная мизерь в сравнении с катастрофой на Черном море! Было стыдно… И уже жалко снятого с поста адмирала. Он-то при чем? Политработой диверсию не упредишь, если это действительно диверсия.

И недоумевал, почему случившееся держалось в такой строжайшей тайне даже от нас, служивших в Главпуре?

Только через 33 года страна узнает некоторые подробности этой трагедии из публикаций газет «Правда» и «Красная звезда».

Время не стояло на месте. Молодые армейские писатели Михаил Алексеев, Николай Горбачев, Михаил Колесников, Иван Свистунов, Николай Камбулов, Ирина Левченко, Иван Жигалов, собираясь в моем кабинете, размышляли о том, что хорошо бы при Главпуре и Министерстве обороны создать военно-художественную студию прозаиков, поэтов, драматургов наподобие военной студии художников имени Грекова… Обращались с ходатайством к самому высокому начальству. Но ему было не до наших забот в условиях «холодной войны» и при постепенном обновлении офицерского и генеральского корпуса армии и флота.

Некоторые надежды на помощь в решении этой проблемы возлагали мы на Михаила Шолохова. Но, к сожалению, я упустил имевшуюся возможность посоветоваться с ним о томившей нас заботе. Сия возможность представлялась в канун пятидесятилетия Михаила Александровича, когда побывал я у него в Вешенской.

Это было уже незадолго до юбилея великого писателя — в последних числах марта 1955 года. Главпур издал директиву широко отметить в армии и на флотах пятидесятилетие Шолохова, а военным печатным органам опубликовать о нем статьи. Мне же пришла в голову шальная мысль позвонить Михаилу Александровичу и попросить у него для нашего журнала отрывок из романа «Они сражались за Родину», над которым писатель работал. По наивности полагал, что Шолохов меня запомнил, — мы дважды сиживали за одним столом в небольшом кругу московских писателей.

Задумано — сделано. Дозвонился до Вешенской. У аппарата Шолохов. Я постарался веско, со ссылкой на директиву Главпура, объяснить ему причину моего звонка, попросил прислать отрывок из романа.

— Полковник, — откликнулся он, повысив меня в звании, — так мы ни до чего не договоримся. Прилетай завтра в Ростов, ищи меня в гостинице… Что-нибудь придумаем.

Прилететь «завтра» я не смог, ибо получил ордер на квартиру. А тогда бытовала у нас поговорка: «Новую квартиру беги занимать впереди ключа, а то ее могут занять раньше тебя…» В Ростов я прилетел через день, отыскал названную мне Шолоховым гостиницу, но его там уже не застал — он срочно улетел с каким-то московским издателем в Вешенскую.

В панике я кинулся в газету Донского военного округа к своим давним знакомым. Из редакции попытались дозвониться к Шолохову домой. Но телефонная связь с Вешенской отсутствовала. И я, вопреки горячим советам друзей, решил на свой страх и риск ехать в знаменитую на весь мир станицу.

Сойдя в Миллерово с поезда, пошел на автобусную станцию. Там меня ждал новый «сюрприз»: мартовская дорога на Вешенскую размыта, и автобусы туда не ходят. Я будто почувствовал, как у меня в нагрудном кармане кителя зашевелилось командировочное удостоверение, подписанное самим начальником Главпура — генерал-полковником А. С. Желтовым… А ведь это была не простая бумажка, это — приказ, который надо выполнить. Но до Вешенской от Миллерово сто сорок километров! Пешком не пойдешь.