Раздается пронзительный крик; мать отдергивает ногу, которая касалась нагревшегося утюга. Начинается суета, мать стонет от боли; Телма с возгласом «Мама!» хватает утюг и переносит его на деревянный стул. Фрукты соответственно меняют свое положение. Теперь мать сидит на гладильной доске лицом к зрителям, обхватив пострадавшую ногу и свесив другую. Ее первое членораздельное слово кажется ругательством, но это не ругательство.

Мать. Ма…сло!

Телма (чопорно). Ради Бога, не нужно выражаться…

Мать. Масло принесите!

Телма. Масло!.. Принеси масло, Реджиналд! (Харрис выбегает. Телма хватает телефонную трубку.) Не двигайся! (Набирая номер.) Делай что хочешь, только не двигайся… Алло!.. Мне нужна «скорая помощь»! (Раздается громкий стук в дверь. Телма роняет трубку на рычаг и подбегает к окну с криком.) Кто там? (Она раздвигает занавески, и в окне снова показывается полицейский.)

Холмс. Полиция!

Телма (в ярости). Я вызывала «скорую помощь»! (Она вновь злобно задергивает занавески и бросается назад, к телефону. С полуфунтом мягкого масла в масленке вбегает Харрис.)

Харрис. Куда его, мама?

Мать. На ногу, дурень.

Харрис пришлепывает ей масло к непострадавшей ступне. Переполох тут же прекращается. Телма кладет трубку и спокойно выпрямляется. У Харриса слегка удрученный вид. Мать мерит его ледяным взглядом. Тишина.

Мать. Телма, ты вышла замуж за идиота. (Ставит на пол свою здоровую, хотя и намасленную ногу.) Свет в ванной починили?

Харрис. Я ввернул новую лампочку, мама.

Мать. Надеюсь, ты вычистил свои ботинки. (Мать прыгает на одной ноге к двери напротив и, прежде чем скрыться, выговаривает угрожающим тоном.) Я еще вернусь и возьмусь за инструмент.

Во время дальнейшего диалога происходит следующее: утюг возвращается на гладильную доску. Фрукты соответственно немного смещаются. Телма гладит белую рубашку, а Харрис, усевшись на стул, снимает болотные сапоги, скрывавшие, как обнаруживается, не только брюки, но и черные лакированные туфли. Харрис сует сапоги в кучу мебели, на буфет.

Получив выглаженную рубашку, Харрис надевает ее, повязывает галстук-бабочку и, наконец, облачается во фрак. Когда Телма кончает гладить, Харрис вновь вскарабкивается на стул, чтобы вынуть вилку и заодно убрать котелок, который, за неимением лучшего, нахлобучивает на голову. Мать закрывает за собой дверь ванной.

Харрис. Не набрасывайся на меня. Она могла лежать на полу.

Телма. Ну да… очень мило… когда у меня спина в таком состоянии… не хватало мне еще сгибаться в три погибели.

Харрис. Ты могла бы присесть рядом с ней на корточки. Не моя вина, что мебель свалена в кучу и к ней не подступиться.

Телма. Если ты намекаешь на «Криклвуд Лицеум»…

Харрис. Намекаю. Это было фиаско…

Телма. Тебе очень хорошо известно, что у меня нога попала в подол…

Харрис. Это твоя-то нога?.. Не дотягивается она до подола.

Телма. Мои ноги застрахованы на пять тысяч фунтов!

Харрис. Только от кражи. Говоря правду, это с начала до конца была халтура, вот почему нам приходится делать еще одну попытку сегодня в одиннадцатом часу. И между прочим, уже пол-одиннадцатого. Видно, нам никогда не выбраться из дома вовремя!

Телма (гладя рубашку). Я спешу изо всех сил. Одно скажу: я буду на седьмом небе, когда это кончится и все вернется на круги своя. А то ты стал как порох. Что ни скажешь, у тебя на все найдется возражение…

Харрис (горячо). Неправда…

Телма. Я всего-то и сказала, что футболист держал под мышкой мяч, а ты стал твердить, что это была черепаха. Зачем футболисту играть с черепахой — этого ты, конечно, объяснить не можешь.

Харрис (рассудительным, успокаивающим тоном). Вот что… он не был футболистом. Это был просто какой-то парень в полосатой пижаме. Естественная ошибка: перепутать ничего не стоит. А затем, понятное дело, тебе показалось, что под мышкой у него футбольный мяч, в то время как я…