Он опустил глаза и быстро повернул в переулок. Подумав, я повернула за ним. Он меня ждал.

Теперь я поняла, почему в первый раз не сразу узнала его: он опустил бородку.

— Коля, — говорю, — что ты здесь делаешь? Зачем ты в Москве?

— А я, — говорит, — сегодня уезжаю. Не надо было меня узнавать. Как ты не понимаешь?

— Сегодня уезжаешь! — воскликнула я и такое на меня нашло отчаяние.

— Коля! — говорю. — Ради бога, спаси меня! Я совсем гибну.

Ему, видно, жалко меня стало.

— Я, голубчик, сейчас ничего не могу. Я травленный зверь. Да и уезжаю сегодня. Ничего не могу. Я попрошу кого-нибудь зайти к тебе.

Тут я вспомнила о своем проклятом гнезде.

— Нет, — говорю, — не надо ко мне никого посылать. И тут еще вспомнила что-то, от чего душа потеплела. — Коля, говорю, — а не увидишь ли ты Толю? — Может быть, — говорит, — и увижу. — Так, ради Бога, скажи ему, что Ляля зовет собаку на помощь. Запомни эти слова и так и скажи. Обещай мне. И скажи — пусть оставит на мое имя записку в кафе на Тверской.

— Я, — говорит, — его увижу, если все сойдет благополучно, дней через пять.

Он очень спешил. Мы расстались. Я шла по улице и плакала.

Дома обдумала серьезно свое положение и решила Гарри не говорить, а стараться хитростью раздобыть у него денег (ведь деньги-то все-таки были мои!)…

Хлопоты о пропусках пошли на лад, и вскоре почти все было готово. И вот настал день.

Сижу я как-то одна у себя на даче, перебираю бумаги в столе и чувствую, будто на меня кто-то смотрит. Оборачиваюсьсобака! Большая, рыжая, худая, шерсть сбитая, а порода вроде chien-loup. [1] Стоит в дверях и смотрит прямо на меня. Что за чудо? Откуда она? Я кликнула хозяйку.

— Капитолина Федотовна! Смотрите — собака забежала. Та пришла, удивилась: — Двери заперты. Как она прошмыгнула? Я хотела собаку погладить — уж очень она как-то выразительно глядела — она не далась. Помахала хвостом и отошла в угол. И все смотрит. — Покормить бы ее, — говорю Капитолине. Та поворчала, что, мол, и на людей теперь не хватает, однако, принесла хлеба. Бросила собаке — та не берет.

— Вы ее все-таки выгоните! — говорю я. — Она какая-то странная. Больная, что ли. Капитолина распахнула двери. Собака выбежала. Мы потом вспоминали, что ни разу не дала она до себя дотронуться, и не лаяла, и не ела. Только видели мы ее. В этот день явился Гарри.

Вид у него был ужасный, измотавшийся вконец. Глаза налитые, красные, лицо обтянуто, землистое. Вошел, еле поздоровался.

Сердце у меня билось отчаянно. Надо было начинать последний разговор.

Гарри захлопнул дверь. Ужасно он нервничал. Что-то, видно, с ним стряслось, либо перехватил кокаину.

— Гарри, — решилась я. — Нам надо серьезно поговорить.

— Подождите, — перебил он рассеянно. — Какое сегодня число? — Двадцать седьмое.

— Двадцать седьмое! Двадцать седьмое! — с отчаянием пробормотал он.

Что его поразило — не знаю, но этот возглас его «двадцать седьмое» заставил меня запомнить это число, что впоследствии оказалось для меня очень важным.

— Это откуда? — вдруг крикнул он. Я обернулась: забившись в угол комнаты, сидела собака. Она вся вытянулась, поджалась. Смотрела в упор на Гарри. Так смотрела, точно вся ушла, всей силой в свои глаза.

— Гоните ее вон! — закричал Гарри. Он как-то даже чересчур испугался. Кинулся к двери, распахнул дверь. Собака стала медленно отступать, все не сводя глаз с Гарри. Она чуть-чуть оскалилась, и шерсть у нее на спине встала дыбом. Он захлопнул за нею двери.

— Гарри! — снова начала я. — Я вижу, что вы расстроены, но разговора нашего откладывать все же не могу.

Он поднял голову, взглянул на меня, и вдруг все лицо его перекосилось от ужаса. И вот, вижу, смотрит он не на меня, а дальше, куда-то в стену за мной. Я обернулась: там за окном, поставив обе лапы на низкий подоконник, стояла рыжая собака. Она быстро спрыгнула, — может быть, вспугнутая моим движением. Но я успела увидеть ее оскаленную морду, настороженную, вытянувшуюся вперед, и шерсть, вздыбленную за ушами, и эти страшные глаза, уставленные на Гарри.

— Вон! — кричал Гарри. — Вон ее отсюда! Гоните вон!

Он весь дрожал, бросился в переднюю и закрыл дверь на засов. — Что же это за ужас! — повторял он. Я чувствовала, что сама вся дрожу, и руки у меня холодеют. И понимала, что делается что-то страшное, что надо бы как-то успокоить и его, и себя, что момент выбран плохой, но почему-то не могла остановиться и упрямо, торопливо заговорила:

— Я приняла решение, Гарри.

Он зажег спичку дрожащей рукой, закурил:

— Вот как! — и осклабился злобно. — Очень интересно.