Вчера Главный режиссер театра, - с названием простеньким и миленьким "НУ!", извиваясь от благожелательности и восхищения этой своей такой явной благожелательностью, пригласил Улиту к себе в кабинет. Она знала - зачем. Догадывалась.

Главреж, которого звали Март ( не Марк, не путайте!) Владиленович, вперясь своими синими глазами в её лицо, горестно сказал.

– Дорогая, любимая наша Улитушка!..

... Давай, не тяни резину, подумала Улита с отвращением, - она знала, сколько ещё всякой мути придется ей выслушать, прежде чем Март произнесет фразу, ради которой и проделывается вся эта интермедия.

– Любимая Улита!
– Продолжал меж тем Март, - М-м, я запамятовал, какая у вас последняя роль?

– Сиделка с тремя словами, - ответила Улита.

– А-а, да, да...
– Март как-то засмущался, - как вам в в этой роли?

– Прекрасно, - ответила Улита, - весьма комфортно. Никто не замечает.

– Конечно, это не для вас, я понимаю, - заохал, чуть не зарыдал Март, - но вы сами видите, что за зритель у нас, - наш театр мало, кто понимает, и ы переживаем сейчас не лучшие дни. Надо что-то придумывать...

Улита почувствовала, что изнемогает, что готова вцепиться в остатки когда-то пышной шевелюры Марта и заорать, как торговка: да не жуй ты, блин, жвачку, давай, говори - увольняешь? Ну и отлично! В таком театре, с таким Главрежем, такими пьесами и постановками служить стыдно!

Стыдно, однако пришлось. Никуда не брали даму в возрасте с амплуа иолодой красавицы-героини. Да ещё потому, что Март носился за ней со скоростью бешеной собаки, умоляя пойти в театр на все роли, какие она захочет. Теперь вот - "сиделка"...

Улита встала, одернула пиджак, как солдат старослужащий - кителек, - и сообщила: все мне ясно, господин режиссер, я уволь - няюсь. Но заметьте, Я увольняюсь сама. Увольняюсь, потому что собиралась это сделать. Немыслимо, чтобы Заслуженная актриса, звезда экрана, в помоешном театре , в помоешных тряпках, "играла" сиделку с тремя словами! Пока, привет всем.

Март остался сидеть с полуоткрытым ртом, а она уже шла по коридору, даря сияющие улыбки направо и налево.

И вслед слышала шип: чего Он её не выгонит? Ведь играть ей нечего, а она все ходит и ходит...

И вот теперь она сидит и рассуждает на тему, есть ли что-нибудь, что можно продать, за более-менее приличные деньги, чтобы запереться в дому, никого не впускать и прожить автономно хотя бы месяц. Отмокнуть.

У неё осталось рублей триста.

Но при наличии того, что она курит "Кэмел", иногда выпивает, - и не тридцатирублевую водку, - покупает апельсины и кофе...

Мадам, вы скоро с рукой пойдете! Подумала она совершенно серьезно. Родных - никого. Подружки такие, у которых спросить в долг можно, а вот взять - нельзя. Столько отговорок, - и все, как говорится, настоящие.

Она обвела комнату глазами, на прикид, что может хоть что-то стоить? Ничего. Все мелочи, ерунда, дешевка... Так они с мамой жили, так потом жила мама. Когда они с Казиевым получали хорошие деньги за фильмы, то шел гулеж на неделю, и к нему пристегивался каждый, кто хоть каким-то боком был на съемках или ещё как-то.

Казиев, - она сильно подозревает, - не такой как она. Он вечно что-то нес на книжку и загашник у него всегда был.

У него-то сохранились денежки на жизнь, но сейчас творческие дела его плохи, - сценария нет и видимо не будет. Исписался... Она засмеялась.

Если попросить у него? Нет, дорогуша, об этом даже во сне не дай Бог увидеть!

А мальчик Макс отдал бы все.

Но он ни на секунду не должен усомниться в её благополучии.

Нельзя.

Уж если она ЗВЕЗДА Первой Величины в его глазах, должна такой и оставаться.

... До какого времени оставаться-то? Спросила она.

И ответила с грустью, - срок подошел, надо закругляться... А дальше? Пустота, которая потихоньку начнет наползать, и вдруг хлынет как наводнение, и поглотит это прекрасное, как она назы - вает, "нежно-паралитическое" - чувство любви. Небесной любви.

Чистая правда.

Такого она не встречала никогда и ни у кого и до сих пор, каждый раз, когда Макс входит и садится по привычке на ковер у её кресла, она обмирает и стынет от изумления.

... Так что же продать?...

И тут в её разболевшуюся, - "возраста элегантности" - голову пришла совершенно крамольная мысль.

Отца она своего не знала.

Знала только, что он "где-то далеко работает" и потому не может их навестить, и все друзья у него там же, поэтому к ним никто не приходит, только иногда мама ездит за какими-то посылками, но очень редко.