– Нет, мы ужасно рады, - прибавила Долли.

Я снова что-то промямлил.

Рука Тома была чертовски твердой, и когда он протянул мне ее над столом, заскрипела в суставе.

– Я всегда с удовольствием прихожу к вам в гости, - пробормотал я.

Когда же Долли со своего постоянного места на ящике, с огромным трудом имитирующем софу, указала мне на табурет, больше всего мне хотелось сразу же сбежать.

– Ну, и почему же ты так долго не появлялся, отшельник пригородный? Присаживайся! А если хочешь напиться кофе, что я прекрасно вижу по твоей глуповатой физиономии, то на сей раз налей себе сам. Я сегодня так натаскалась с уборкой в этом вечном балагане, что и не подумаю еще и прислуживать такому как ты лодырю.

– Да не беспокойся так, Долли. Я заскочил только на минутку, чтобы...

– Тогда или вари себе кофе, или немедленно садись.

– Иду, иду...

Только я и в кухню не пошел, где на полке стояла моя чашка, которую я всегда приносил в комнату, а вечером ставил на ее постоянное место, и не присел. Продолжая торчать столбом посреди картонного короба комнаты, я сравнивал сохранившийся в памяти туманный образ тогдашних Йоренов с жестокой версией действительности.

– Ох ты и лентяюга, - шепнула Долли.

– Что?

– Мне что, вставать?

Я вздрогнул, как будто меня разбудили самым грубым образом.

– Так ты идешь за кофе, - фыркнула она, - или мне самой придется за тобой ухаживать?

– Да нет, нет!
– решительно воспротивился я.

Долли была прикреплена к тонкой крышке ящика в полусидячей полулежачей позе. В любом случае, если бы она поднялась с места своей вечной лежки, то поломала бы не только свой хлипкий постамент, но и порвала бы приклеенное к нему тело. Именно этого я-то и перепугался.

Я выскочил за картонную дверь и из замусоренной опилками пустой каморки принес в коробку комнаты одну чашку. Две другие уже стояли перед Йоренами на подпираемом тремя кривыми деревяшками фанерном листе. Чашку я нес осторожненько, чтобы не разлить притворного кофе. Я прошел под стенкой, украшенной книжными корешками, длинными рядами наклеенными прямо на картон, и уселся на расшатанную многолетней службой табуретку.

– Мамочка моя!
– вскрикнула Долли.
– На кого ж ты похож!

– Ты что, дрался с кем-то?
– спросил Том.

Наконец-то заметили - подумал я.

Табурет, держащий на себе фигуру Тома жалостливо запищал. Какое-то время, глядя на красивую фигуру Долли, я слышал лишь шорох пластиковых костей ее верного товарища жизни, который рискованной дугой перегнулся через стол в мою сторону.

– Кто это тебя так разукрасил?

– Да это все мелочь, не стоящая и секунды вашего внимания, - попытался выкрутиться я.

– Ну да, кровь, и эти синяки на лице!..

Я поднес пустую чашку к губам. Йорены видели достаточно зорко, чтобы заметить на моей голове и рубашке страшные следы, оставленные карабинерами и толстяком, но, все же, недостаточно, чтобы под этими поверхностными изменениями заметить более глубокие преображения, придающие мне вид человека истинного.

– Хочешь скрыть от нас какую-то тайну?

– Да нет же!

– Тогда рассказывай, что случилось.

– Да глупости все это.
– Я сделал глоток воздуха из чашки.
– Пара наглых типов из Альва Паз попыталась остановить меня на углу.

– Где это произошло?

– Возле Кройвен-Центральной, когда по дороге к вам пересаживался на автобус.

– И по морде ты получил здорово, - заметил Том.

– Ничего, они тоже возвратились на ту сторону не в лучшем виде, продолжал я врать.

– Ты их побил?

– А что бы сделал ты, если бы тебе приставили нож к горлу?

Долли беспокойно засуетилась на своем расшатанном постаменте. Она дергалась будто женщина, прикованная к постели неизлечимой болезнью, но когда обратилась ко мне, повернув в мою сторону лицо с маской, застывшей в выражении беспомощного нетерпения, голос ее прозвучал весьма живо:

– Ладно, бедняжка, стаскивай свою сорочку! Сейчас я тебя перевяжу, потому что рана наверняка глубокая.

– Дорогуша, клянусь тебе, это просто царапина. И только не втавай, умоляю тебя!

Только в этот миг я почувствовал себя настоящим убийцей.

– Ну, в таком случае...
– она чуточку развернулась на своем ложе в границах, оставленных ей монтером-декоратором и вытащила из лежащей на столе пачки картонную сигарету, - в таком случае, хотя бы умойся. В ванной висит твое полотенце.

– Знаешь... лучше не буду.
– Я поднес свою настоящую, хотя и не зажженную спичку к кончику пустотелой трубки, которую она сунула себе в рот.
– Не хотелось бы мочить свежую рану, а то она снова будет кровоточить.