— По-моему, тридцать пять или чуть больше. Самое удивительное, что, когда я был Брауном, Марсела казалась мне совсем девочкой. А ведь на самом деле она была старше меня.

— Ничего тут нет удивительного. В восемьдесят третьем Брауну было уже за тридцать, и он не замечал, что сидит в шкуре сопливого юнца, которому еще и двадцати одного не было.

— Было. Мне и по коротковским, и по бариновским документам в мае 1983 года уже исполнилось двадцать один. Только по коротковским 3 мая, а по бариновским — 5-го.

— Она у тебя самая первая была?

— Самая первая, наверно, не она, а Киска. Во время подготовки к десанту на Хайди. Но это было так, в порядке ее служебных обязанностей. К тому же я был все-таки Брауном, который еще во Вьетнаме целомудрие потерял. Ему это было все равно что в туалет сходить по-маленькому. Второй, конечно, если Морено не врет, была жуткая супертолстуха Мануэла…

— Сифилитик тебя, помнится, в извращенцы зачислил в связи с этим делом, — съехидничала Хрюшка. — «Господи! Да ты, наверно, извращенец, компаньеро!»

Цитату из покойного Бернардо Вальекаса она произнесла его сиплым басом.

— Клево! — одобрил я. — Так вот, Марсела была третьей.

— Четвертой — Мэри, пятой — Синди, шестой — Соледад… — загибала пальчики Хавронья. — И все это в течение недели с небольшим…

— Зато потом, когда я опять стал Коротковым, ничего такого не было…

— Мы с Зинкой, Марьяшка, Танечка, чтоб ей пусто было… Паскудник ты, Волчара, — резюмировала Ленка. — Вот сейчас увидел эту прости господи после долгой разлуки в голом виде и рассопелся.

— Ну, не то чтобы очень… — возразил я. — Мне ее, если откровенно, всегда было очень жалко. Патологически. Она ж, в общем, несчастная баба. Думаешь, ей было весело, когда она со здешними монстрами кувыркалась? Лишнее сболтнула — башку открутят, чего-то не доложишь кому следует — тот же результат. Может, она и любила меня-Брауна, а ей Сергей Николаевич Сорокин вместо меня Майка Атвуда подсунул. Она и не заметила. Шестерых детишек родила, фигурку испортила, а Сарториус ее муженька завез сюда и, грубо говоря, укантовал во имя идеалов мировой революции. Теперь, я чувствую, он опять все перепрограммировал, и она с детишками чужого дядю за отца семейства принимает… Играют нами, понимаешь?

— Ладно, — сказала Ленка, — я твою филантропию и политические устремления через шорты вижу. И похабства в своем присутствии не допущу. Всеми силами и средствами.

— Ты хочешь, чтобы она тебя за борт выкинула? — спросил я без обиняков. — Видела, какие у нее хлопцы на судне?

— Не выкинет, потерпит.

— Учти, она за секретами О'Брайенов и технологиями «Зомби» не гоняется. Ей начхать на все мировые проблемы, лишь бы ее детишкам было хорошо, а у нее мужик был под боком.

— У нее мужиков и без тебя — хи-хи! — полон рот!

— Тем не менее то, что для всяких прочих контор главная ценность, для нее ноль без палочки. В том числе и твой код, которым никто, кроме тебя, не может воспользоваться. Так что, если будешь хамить, она с тобой ничуточки не посчитается.

— Посчитается. У меня ведь есть еще один код. Знаешь, от чего?

— Представить себе не могу…

— А зря! Мог бы догадаться, что от тебя требуется Марселе больше всего.

— Ну, допустим, возвращение в семью… — предположил я, уже начиная догадываться, куда нацелен удар «всех сил и средств» Премудрой Хавроньи.

— Это, как говорится, формально-юридическая сторона дела, хотя и немаловажная. Но на фига ей, скажем, мужик, у которого главная толкушка потерялась?

— Ты это всерьез?

— Абсолютно. Я просто выключу у тебя все мужские способности. Одно только слово: де-ро-гейшн, и ты, Волчище, как мужик — пустое место. Могу даже сказать код, которым все обратно включается: то-ле-ранс.

— И не боишься, что я это слово Марселе продам?

— Не-а! Ни ты сам, ни Марсела, никто, кроме меня, эту кодировку не снимет. Потому что все рассчитано исключительно на мой голос и ни на чей больше.

Блеф или нет? Этот вопрос меня вдруг несказанно взволновал. Хрюшка становилась очень серьезным зверем. И теперь надо было поразмыслить над тем, не приведет ли эта акция к тому, что Марсела нас обоих отвезет на Акулью отмель.

Но тут из душа, закутавшись в полотенце, вышла наша гостеприимная хозяюшка.

Именно так надо было понимать кодовые словечки «derogation2» и «tolerance3». Свинтусятина не случайно выбрала их для осуществления своего пакостного замысла. Дескать, будешь облизываться на свое давнее увлечение — потерпишь унижение, а поведешь себя хорошо — проявлю терпимость…