Услышав это, я едва не свалился на кота, стянувшего бутерброд с икрой. Из-под шнобеля уморенного чрезмерными дозами Михи Могилевского.

— И что вы там делали? — спросил Александру, поскольку Софочка, соскучившись, припала к устам князя, как путник к роднику.

— Ходили на разведку, — ответила. — А почему гуляем?

— По причине смены стратегической задачи, — признался.

— Что?

Пришлось взять на себя ответственную миссию изъяснить настоящее положение вещей, поскольку господин Могилевский завалился на бок и уснул праведным сном младенца, а Сосо и София, влюбленные, по признанию князя, как Дафнис и Хлоя, удалились в девичью горенку, чтобы послушать пастушью пастораль.

Александра же в целом одобрила мою концепцию, как народ планы обновленного правительства. Тогда я спросил: нужно ли ей влипать в сомнительную историю, которая неизвестно чем закончится? То ли победными звуками фанфар, то ли похоронным маршем?

— Победа будет за нами, — подняла рюмку. — Ты знаешь, Ванька, как противно жить по законам…

— По каким законам? — не понял. — По нашим?

— И по вашим и по нашим, — усмехнулась. — Не бери в голову, Ванька. И предложила. — Давай выпьем за любовь и наш трах-трах, — приблизила ко мне хмельное и красивое лицо, размытое, как на картинах французских импрессионистов в Лувре.

— Трах-трах? — мгновенно протрезвел я. — В каком смысле?

— Поцелуемся, дурачок, — засмеялась. — На брудершафт.

— Ааа, — выдохнул с облегчением.

— А потом мы пойдем в гости, — проговорила с макиавеллевской ухмылкой.

— К кому? — потерялся. — В час часа ночи? Прикинь, да? Хотя, конечно, можно.

— Ко мне, Ванечка, ко мне, хороший! — и, выпив рюмку коньяка, впилась в мои губы. И так, что показалось, целуюсь с горьковато-полынной степью. Перед грозой.

Вынужден умолчать о грозовой ночи, застигнувшей двух пилигримов в степи, чтобы девственницы республики, а также импотенты не удавились от зависти. Скажу аллегориями. Казалось, что мы с Александрой угодили в самый эпицентр искрящихся электрических разрядов. Они насквозь пробивали наши обнаженные тела, корчащиеся от страстного желания как бы защитить друг друга.

И когда нам не удалось увернуться от самого мощного разряда, то случилось то, что должно было случиться: ослепительная вспышка — и мы, визжащие, низвергаемся во мрак безграничного пространства и времени.

Проснулся от ощущения, что мне оторвали руки. И ещё кое-что. Покосившись, обнаружил рядом чудное творение природы, матери нашей, беспечно посапывающей на моей, пардон, деснице, затекшей за ночь. Что там греха таить, всякое случалось в моем богатом интимном житие, но такого… чтобы не я затащил койку, а меня?

М-да. Я осторожно осмотрелся: комната как комната, правда, отремонтированная и заставленная очень модной и дорогой теле-радио-видео-фотоаппаратурой. И кровать венценосная, не скрипящая, кстати. Для коронованных особ. Странно, во всем какая-то несуразность, если знать, что за стеной обитают ханурики, все на свете пропившие, старушки, собирающие по крохам на собственные похороны, семейки, мечтающие об отдельных квартирах, соседка, промышляющая (до последнего времени) плотоядными губками, а также неимущий неудачник с кактусом в штанах и персидским котом в комнате.

Такое впечатление, что по воле анекдотического случая элитная девочка красивой птахой залетела на помойку, решив доказать миру свою независимость. Похвальное желание быть в гуще народной, но выдержит ли она прелую правду жизни? Принцесса мечтает стать кухаркой? Необычное желание. Тогда почему деревенскому оболдую Ванечке Лопухину не мечтать о фантастическом превращении в графского отпрыска Ивана Лопухина?

А вдруг одна из моих многочисленных прапрапрабабок, будучи молоденькой стряпухой, прелестной и налитой, как ядрышко, согрешила с юным баричем под лопухами. А? От этой мысли я нечаянно хекнул и почувствовал чужое пробуждение: вздрогнули ресницы, окаймленные ночной грозой, а в зрачках темных глаз отсветился новый день… и я услышал удивленный голос:

— О! Ванечка? А ты как здесь?

Надо ли говорить, что этот простой вопрос поставил меня в тупик. Я освободил свою затекшую руку и обижено спросил:

— Ну, ты, мать, даешь? Ничего не помнишь, что ли?

— Ох, Ванечка, — засмеялась. — Шучу. Привет. Ты как? — Налегла грудью, приблизив лицо, и я увидел себя, отражающегося в зеркальцах её зрачков. Видок у меня был как у петрушки — героя народного фольклора. — Ты меня любишь?

— Люблю, — буркнул.

— Не верю, — смеялась, прилегая на мне со всеми удобствами. Докажите, граф?

— Обратитесь, ваше сиятельство, непосредственно к столоначальнику, осклабился я. — Все зависит от его высочайшего соизволения…

— Да, вы, Лопухин, чинодрал!

— Не Лопухин, а Лопухин, матушка!

— Ах, вы не граф! А самозванец! И вашего столоначальника тоже под арест! В кутузку!

— Ваше сиятельство, он готов и в огонь, и воду. И в вашу кутузку тоже.

— Вот теперь верю, граф, в вашу и его благонадежность!

Ну и так далее. Если кто не понял, что происходило на самом деле, я не виноват. У каждого свои представления о времени и о себе. И любовных утехах.