Господин Берековский был малый упитанный, небольшого росточка, да неукротимой энергии. Как и все недомерки, он постоянно доказывал миру свою состоятельность. С помощью своего верного друга «Nikon» я отщелкал пленку и мы имели возможность на фото подробно видеть рыль противника. Трапецивидная челюсть была, точно у опереточного щелкунчика, а маленькие глаза блистали злостью, как у взбесившейся цацы — это, напомню, такая порода собак.

— Типичный расхититель социалистической собственности, — заявил Мойша Могилевский, — у такого вырвать кусок будет непросто.

— А мы не ищем легких путей, — отвечал я, и мы с Сашей уезжали продолжать изучения современных нравов, меняя «Победу» на «Вольво» и наоборот, чтобы никто не догадался. Из охраны стоянки огромного монстровидного здания из стекла, бетона и мрамора, простершегося на целый городской квартал. В одном из его этажей и находился офис банка «Дельта» с рабочим кабинетом директора.

На кладбище мы не торопились и поэтому вели аккуратное наружное наблюдение. Господин банкир передвигался по городу на трех автомобилях — на «Мерседесе» и двух джипах с телохранителями. Зрелище было дивным для случайных прохожих: появляется гражданин росточком метр с кепкой, а вокруг него квадратные люди с такими суровыми взглядами, что возникает единственное желание уступить им место на общественном клозете.

Уважал и любил себя господин Берековский, теша себя надеждой, что возможная пуля снайпера первым делом уткнется в его биологических защитников. Умник, он не знал, что, когда цвиркает смерть, то в такой ситуации все равны и даже хранителям его тела хочется жить. Думаю, он прекрасно это понимал, да был вынужден жить по законам времени, когда количество головорезов соответствовало статусу охраняемой ими персоны.

На третий день мы все-таки отправились на кладбище. На своей старушке «Победе». Нет, поначалу мы покатили вслед за чужими авто, рассчитывая, что поездка будет, как и прежде, недолгой и в центре города. Но — проклятье, когда кортеж направился в сторону области, я обнаружил, что бензобак пуст, как и моя беспамятная жопа. По этому поводу Александра заметила, что мне нельзя доверить ровным счетом ничего, даже кормление рыбок пираний.

— А при чем тут пираньи?! — взбеленился, выруливая на станцию техобслуживания, — у меня кот и они его сожрут!..

— Стоп! — закричала девушка, и вовремя: наш танк накатывал на «Вольво», заглатывающей бензиновую порцию.

— Ба! — завопил, узнав редакционную машину и её водителя. — Вася! Какими судьбами?

— О! Ванёк! — он тоже обрадовался, держа «пистолет» у горловины бензобака. — Хороша зверюга, — кивнул на «Победу», заговорщически подмигнув. — Частным извозом промышляешь?

— Вася, это любовь, — отвечал. — А ты какими судьбами?

— Да, на кладбище Кунцевское тяну. Щусь приказал, — пожал плечами. Какого-то депутягу замочили… Ты чего, Ванюха? Во, гулена-шалена!..

Взвизгнув от радости, прыгнул на три вершка; от чувств облазал родного шоферюгу и кинулся платить за нефтепродукт. Как сам не догадался господину Берековскому по статусу полагается присутствовать на похоронах товарища по общему делу. И любви. Вот почему он так был опечален сегодня поутру. Но с букетом алых роз. А мы-то решили, что направляется на день рождения к юному любовнику Ермакову, о котором мы узнали из аналитической справочке, предоставленной нам честным гражданином О. Трахбергом. Ан нет совсем даже наоборот. Ну и хорошо; в том смысле, конечно, что благодаря случаю мы не потеряли объект.

Прибыв к месту горького события, я и моя спутница обнаружили, что депутат пользовался большой любовью и уважением со стороны оставшихся жить коллег и друзей. Стоянка была забита современными колымагами и создавалось впечатление, что мы прибыли на загородный авторынок. Властолюбивая публика в темных костюмах от Валентино тянулась вдоль кирпичной стены к воротам. В глубине кладбищенского парка фальшивил оркестр радио и телевидения. Хлопотали бригады ТВ и как бы независимые журналисты. Многих я знал и многие знали меня. С постными лицами, соответствующим печальному событию, мы приветствовали друг друга.

Я познакомил Александру с журналюгами, известными своими криминальными расследованиями, и это произвело на неё должное впечатление. Более того, меня любовно обхлопывали, как старое стеганное одеяло, извлеченное из комода летним деньком, и спрашивали о делах. Я отвечал, что помаленьку папараццию. Меня не понимали, а после вникали и добродушно посмеивались.

Повстречался мне и Костька Славич, примерный мальчик нашего «потока», мы с ним когда-то дружили и любили пить пиво у памятника первому журналисту России Михайло Ломоносову, потом наши пути-дорожки разошлись. У моего приятеля был папа, занимающий высокий пост в Агенстве печати и новости, куда он и пристроил чадо. На хлебное местечко. С поездками в страны дальнего, как сейчас говорят, зарубежья. А я остался, чтобы быть свидетелем всех наших исторических катаклизмов. Каждому, как говорится, свой гардероб. И что теперь?

— Там смертельная скука, — ответил Костька Славич. — Ребята, даже не представляете, как они живут? Как в пластмассовом ведре…

— А у нас смертельные забавы, — и мы отправились освещать непосредственное действо, происходящее у свежей могилы.

Что бы там не говорили, а все похороны похожи. Во всяком случае, принцип один: живые прощаются с нарумяненной куклой, говоря о ней только прочувствованные и хорошие слова; потом по традиции закидывают могильную яму горстями холодного суглинка… смотрят, как хекающие гробокопатели обкультуривают могилку, закладывая её венками и цветами; и скоро перед взором как бы огорченной публики предстает веселенький шалашик с трепыхающимися от ветра атласными ленточками.